Смотришь иногда на звёзд советского экрана — и кажется, что они другие. Вылеплены из особого теста. Там, где современные блогеры пилят сторис про завтраки, они жили так, что сценарий «Санта-Барбары» покажется детским садом. Олег Даль, например. Он же оставил всего-то 39 лет жизни. Но их хватило на четыре официальных и неофициальных жены, десятки скандалов и столько спиртного, что хватило бы на роту солдат.
В последние годы его жизни рядом была только одна. Елизавета Апраксина — та самая женщина, у которой за обеденным столом в своё время сидели великие: Иосиф Бродский, Сергей Довлатов. И она предпочла всем им человека, который в припадках белой горячки мог водить у её голого живота кухонным ножом.
Но обо всём по порядку. Потому что история этого брака — не про быт, а про какую-то немыслимую, почти животную привязанность, которая сильнее здравого смысла.
Перед самой смертью её пальцы нащупали на затылке странную шишку
Ближе к концу жизни, в восьмидесятых, Апраксина попала в больницу. Лежала, смотрела в потолок. И вдруг нащупала у себя на затылке уплотнение. Врачи сначала отмахивались, мол, возраст, остеохондроз. А потом провели обследование и поняли, кого видят перед собой: это была та самая женщина, которую Давид Самойлов считал своей музой, у которой Бродский просил разрешения просто посидеть рядом.
Откуда у неё, обычной монтажницы «Ленфильма», такая биография? Дело в корнях. Апраксина была из рода, который знал каждого в культурной среде Ленинграда. Дом её родителей был открыт для всей питерской интеллигенции. Там спорили о стихах, там пили чай с вареньем и читали запрещённого Солженицына. И когда она потом, уже в девяностых, перебирала записные книжки покойного мужа, то находила там дневники, где Даль признавался: он никогда не верил, что такая женщина выберет его.
Но выбрала. И о чём она жалела? Ни о чём. Даже когда лежала в онкологии в 2003 году, умирая от рака лёгких — того же самого, что, по слухам, задушил и её великую любовь Машу Беранже, но про Машу позже — она просила принести ей старые письма Даля. И читала их, пока не проваливалась в забытьё.
Люблинский пацан, который собирался летать
Прежде чем говорить о женщинах, надо понять, откуда взялся этот демон.
Олег Даль родился 25 мая 1941 года в Люблино. Папа его был инженером на железной дороге, но вписал себе в паспорт чужую фамилию, когда проходила паспортизация. Взял псевдоним, под которым публиковал заметки в газету, — Даль. Так и стал Далем вместо Жерко.
Маленький Олег рос самым обычным пацаном. Гонял в баскетбол, пока на одном из матчей ему не стало плохо. Врачи вынесли приговор: врождённый порок сердца. Больше никакого спорта, никаких нагрузок. Для шестнадцатилетнего парня, который готовился к небу, к морю, к приключениям, это был обух по голове.
Он замкнулся. Начал много читать. И в какой-то момент наткнулся на лермонтовского «Героя нашего времени». И понял: хочет играть Печорина. Причём так, чтобы зал замер.
Родители, когда услышали, что сын собрался в театральное, ужаснулись. Да он же заикается, картавит, как он будет выступать на сцене? Но Олег закусил удила. Поступил в «Щепку» и там, говорят, от зубочистки во рту до скороговорок под душем — делал всё, чтобы избавиться от дефектов речи. И избавился уже на втором курсе.
Известность пришла быстро. Сначала маленькие роли, потом главные. А потом — всесоюзная слава после «Жени, Женечки и «катюши» и «Хроники пикирующего бомбардировщика». Зрители его обожали. Коллеги же, по большей части, боялись или ненавидели.
У Даля было странное свойство: когда он был трезв, он казался инопланетянином — вежливым, интеллигентным, ранимым. «Человек без кожи» — так о нём говорили. Когда же он брал в рот первую рюмку, превращался в монстра. В 1963 году, на съёмках первой своей серьёзной картины, он уже появлялся пьяным в стельку. Это станет его проклятием.
Мечта о роли Печорина и дефект речи
Друзья рассказывали, что в минуты просветления он мог говорить часами. О театре, об актёрской правде, о том, что советское кино превращается в конвейер по производству фальшивок. Именно за это его и ненавидели режиссёры: он говорил правду в лицо. Мог назвать мэтра «недоноском в профессии» и развернуться. Естественно, снимать его перестали.
В «Современнике» к концу шестидесятых его терпели только благодаря Ефремову. Но Ефремов был человеком сложным. И когда на горизонте появилась первая женщина, которая могла изменить жизнь Даля, она оказалась… влюблена в самого Ефремова.
Женщины Олега Даля: первая, которая вышла замуж назло
Её звали Нина Дорошина. Та самая Надюха из «Любви и голубей». В жизни она была не простушкой, а роковой женщиной. Красивой, уверенной в себе, с огнём внутри.
Познакомились они в «Современнике». Даль был 22-летний красавчик, Дорошина — на семь лет старше. Она уже успела отстрадать по Олегу Ефремову, который водил за нос и её, и ещё пол-Москвы. Когда Ефремов очередной раз предпочёл ей другую, Дорошина решила: я выйду замуж за Даля. Назло. Чтоб Ефремов знал, кого потерял.
Свадьбу играли широко. Гулял весь «Современник». И вдруг — Ефремов пришёл. Никто не знает, зачем он появился на чужом торжестве. Но известно, что он подошёл к невесте, увёл её в сторону, а потом Дорошина села к нему на колени и они о чём-то шептались. Свидетели потом рассказывали, что Ефремов сказал фразу, которая запомнилась всем: «А любишь ты, лапуля, всё-таки меня».
Даль всё это видел. Собрав волю в кулак, он не стал закатывать скандал. Просто встал, вышел из-за стола и ушёл. С собственной свадьбы. Домой не вернулся, пропал на несколько дней. Вернулся — и сразу подал на развод. Брак продлился пару месяцев.
Свадьба, где невеста уселась на колени к другому
После этого Дорошина ещё долго будет жалеть. Она говорила подругам: если бы они с Далем не были молодыми дураками, прожили бы вместе долго. Правда, тогда же добавляла, что Даль навсегда остался для неё «мальчиком», не мужчиной.
Сын Дорошиной и Даля? Нет. Детей у них не было. И это станет ещё одним маркером трагедии Даля: ни одна из жён так и не родила ему наследника, хотя он мечтал о сыне.
Бывшая свекровь Даля, Ольга Борисовна Эйхенбаум, спустя годы рассказывала, что Нина после развода ещё несколько лет звонила Олегу, пыталась мириться. Но Даль уже переключился на другую.
Вторая попытка: бывшая любовница Маяковского, которая пошла на дно вместе с ним
Татьяна Лаврова — актриса, которая была дивой. Семь лет она прожила в гражданском браке с Евгением Урбанским, пока тот не ушёл от неё к латвийской актрисе. Всё это время она верила, что Урбанский на ней женится. Не женился.
И вот, в 1964 году, Лаврова приходит в «Современник». Видит Даля. Того самого, который недавно пережил позорную свадьбу. Смотрит в его глаза — уставшие, пронзительные, синие — и понимает: он такой же потерянный, как и она.
Они начали встречаться, а потом поженились. Оба горели. Оба не хотели уступать. Лаврова позже в интервью признавалась: она знала, что Даль пьёт, но думала, что сможет его перевоспитать.
Не смогла. Более того, Даль начал спаивать её. Причём, по воспоминаниям очевидцев, делал это системно: сначала наливал только за ужином, потом за обедом, потом и с утра. Лаврова считала, что таким образом она его спасает: ну, пьёт вместе, а не один, значит, меньше запьёт. Это было дилетантство. Она сама через полгода уже не могла без бутылки.
В какой-то момент коллеги забили тревогу. И Лаврова взялась за голову. Она отказалась пить с мужем. Даль устроил скандал, кричал, что она его предаёт. Брак лопнул.
Развелись ровно через полгода после свадьбы. Даль оставил Татьяне квартиру в Сокольниках и ушёл к маме. Ещё год он поливал бывшую грязью в разговорах, называл «злобной стервой». Но потом остыл. Они даже помирились и остались друзьями. Друзьями, которые, встретившись в компании, могли просидеть ночь за разговорами о театре — и ни капли в рот. Потому что оба знали: первая же рюмка развяжет им языки, а потом начнётся ад.
Встреча, которая могла не состояться из-за одного грубого слова
В 1969 году Даль снимается у Григория Козинцева в «Короле Лире». Роль Шута была вымотанной до костей. Он постоянно пил, срывал съёмки. Козинцев, который видел что-то глубокое в этом молодом человеке с острыми плечами, закрывал на всё глаза. Когда коллеги спрашивали режиссёра, почему он так снисходителен к алкоголику, Козинцев отвечал коротко: «Мне его жалко. Он долго не проживёт».
На площадку часто забегали монтажёры. Одну из них звали Елизавета Апраксина. Она была старше Даля на четыре года. Очень красивая, умная, из той самой ленинградской интеллигенции, у которой в гостях бывали Бродский и Довлатов.
Она смотрела на Даля. И сердце её сжималось от щемящей жалости: «Какой же он трогательно-беззащитный». Но она работала монтажёром и дала себе слово: никогда не влюбляться в актёров.
Даль заметил её. Включил своё обаяние. Дарил цветы, устраивал розыгрыши, однажды, говорят, до смерти напугал, инсценировав арест на съёмках. Апраксина только отшучивалась и продолжала встречаться с женатым литовцем — от безысходности, как сама потом признавалась.
Даль пригласил её в Москву, на свой спектакль. Она согласилась. Приехала на поезде, с вокзала позвонила в театр. Даль услышал голос Лизы и с раздражением бросил в трубку: «Какая Лиза?» Апраксина была в шоке. Она развернулась и уехала обратно в Ленинград.
«Предрекаю муку неимоверную»: ночная телеграмма из Алма-Аты
Несколько месяцев они не общались. А потом Даль снова оказался в Ленинграде. Пришёл к Апраксиной домой. Они сидели на кухне, говорили до утра. Он извинился: тогда, в Москве, он репетировал, а звонок сорвал его настрой. Для него, человека болезни совершенства, это было святотатством.
Лиза поняла. А наутро, в шесть утра, Даль разбудил её маму, Ольгу Борисовну Эйхенбаум. И старомодно — по-интеллигентски — попросил руки её дочери.
Ольга Борисовна позже вспоминала: она сразу поняла, что Лиза пропала. Глаза у этого актёра были такие, что ни одна женщина не устоит.
Сразу после этого Даль уехал на гастроли в Алма-Ату. И оттуда отправил Лизе телеграмму — ту самую, которая потом войдёт во все сборники его писем. Короткую: «Предрекаю тебе муку неимоверную от меня. Но ты люби меня». Это было не кокетство. Это было предупреждение. И Лиза, прочитав эти строки, почему-то не испугалась. Наоборот, расплакалась от нежности.
Она тут же развелась со своим мужем (тем самым режиссёром Леонидом Квинихидзе) и стала ждать Даля.
Брак, который зарегистрировали с припиской на гербовой бумаге
Поженились они в 1970 году. В ЗАГСе Даль вёл себя, как всегда, эксцентрично: только расписался, тут же схватил ручку и на гербовом свидетельстве о браке написал: «Олег + Лиза = ЛЮБОВЬ». Сотрудница ЗАГСа замерла, не зная, что делать. Потом махнула рукой: пусть.
Медового месяца не было. Сразу началась жизнь — сначала в Ленинграде, с мамой Лизы. Потом они получили крохотную квартиру. Денег вечно не хватало. Даль, который мог сорвать банк в кино, но отказывался от каждой второй роли, жил на копейки, приносимые изредка спектаклями.
Апраксина по настоянию мужа ушла с работы. Даль считал: жена должна служить мужу, а не карьере. И Лиза согласилась. За что потом коллеги осуждали её в спину: пропащая женщина, живёт приживалкой у гения.
Но она не была приживалкой. Она была сиделкой, матерью, психотерапевтом, адвокатом и продюсером — всем сразу. Она знала, что у Даля «болезнь совершенства», что он по ночам не спит, потому что корежит от несовершенства мира. И что лучшее лекарство для него — не уговоры, а тишина рядом.
Жизнь с монстром: нож у живота и «зашивки» за казённый счёт
Но были и другие ночи. Когда Даль срывался. «Подшивался» от алкоголя, держался несколько месяцев, потом у него заканчивался срок «зашивки» — и понеслось. Он мог исчезнуть на несколько дней. Потом возвращался похудевший, с красными глазами и просил запереть его дома на ключ.
Лиза вспоминала: самые страшные моменты были, когда он «недопивал». В таком состоянии он становился злобным, терял человеческие черты, глаза стекленели. Однажды, в припадке агрессии, он схватил с кухни нож, подошёл к сидящей на кровати Лизе, стянул с неё одеяло и начал водить лезвием по голому животу. Приговаривал: «Я тебя зарежу. И мне за это ничего не будет!»
Апраксина не шевелилась. Замерла. Потому что знала: если дёрнется, он действительно может полоснуть. Она смотрела ему в глаза, пока бешенство не прошло. Даль потом рыдал у неё на коленях, просил прощения, говорил, что больше никогда.
Это повторялось постоянно. Восемь лет — с перерывами на «кодировку». Лиза не уходила. Почему? Позже, в интервью, она отвечала: потому что когда он не пил, дома превращался в ангела. Нежный, заботливый, дарил цветы, писал письма. И она верила, что это настоящий Олег. А тот, с ножом, — просто болезнь.
Коллеги Даля говорили: Лиза сошла с ума. Но жить с гением не может психически здоровый человек. Потому что гений — это почти всегда диагноз.
Смерть, которую он предсказал за полгода до Высоцкого
В конце 1970-х здоровье Даля совсем расшаталось. Он перенёс два инфаркта. Но продолжал курить, пить — когда срывался — и жить на нервах. Елизавета уговаривала его лечь в больницу, обследоваться. Он отмахивался: «Успею».
За несколько месяцев до смерти Даль пошёл в гости к Нине Дорошиной, своей первой жене. Разговор зашёл о смерти, он вдруг помрачнел и сказал: «Я умру скоро. Чувствую. Как Высоцкий». Эти слова передавала потом сама Дорошина.
В начале марта 1981 года Даль поехал в Киев на кинопробы. Лиза не поехала с ним — осталась в Москве, потому что Даль отговорил: мол, ерунда, на пару дней и обратно. В последний разговор с женой он попросил её не волноваться и добавил: «Я скоро вернусь, мы поедем в Крым».
По официальной версии, 3 марта 1981 года его нашли мёртвым в гостиничном номере. Сердечный приступ. По другой, более страшной версии, которую много лет спустя озвучил его коллега Виктор Тульчинский, Даль задохнулся. У него в горле застряла таблетка снотворного, а вода пошла не в то горло.
Самое чудовищное: за полчаса до этого он сидел в ресторане с друзьями. Выпил 50 граммов водки с перцем, шутил. Потом сказал: «Ну всё, пойду к себе умирать». Все посмеялись — идиотские шутки у алкоголика. Никто не воспринял всерьёз.
А он пошёл в номер. И не проснулся.
Эпилог: вдова, так и не научившаяся отпускать
Апраксина, когда узнала о смерти мужа, сначала не поверила. Потом впала в ступор. Она потом рассказывала: всю дорогу на похоронах ей казалось, что Даль лежит в гробу и сейчас откроет глаза, скажет, что это опять розыгрыш. Но глаза не открылись.
Сорок дней после похорон она не выходила из дома. Открыла дверь, когда друзья сказали: нужно жить дальше.
Она прожила без Даля больше двадцати лет. Детей у них не было. Она так и не вышла замуж. В конце 1990-х у неё диагностировали рак лёгких. Умирала мучительно, но без жалоб. В больнице к ней пришли друзья, принесли цветы, перечитывали письма Даля.
В 2003 году Елизаветы Апраксиной не стало.
Перед самой смертью она попросила привезти ту самую телеграмму, которую он отправил ей из Алма-Аты. «Предрекаю тебе муку неимоверную от меня». Пальцы скользнули по пожелтевшему листку. Она улыбнулась. И тихо сказала:
— Он был прав. Но я не жалею.
За кадром осталось ещё кое-что. Таких писем у вдовы было много. Десятки. После её смерти архив Даля — дневники, стихи, наброски — разошёлся по частным коллекциям. Некоторые до сих пор не опубликованы. Потому что там, в этих выцветших строчках, — слишком много боли. И слишком много правды.
Знаете, иногда говорят: «Бешеный талант». Обычно это фигура речи. У Даля это был диагноз. И Апраксина, сама того не желая, стала его сиделкой в палате, из которой нет выхода. Она могла выбрать Бродского. Могла связаться с Довлатовым. Наверное, прожила бы долгую, спокойную, обеспеченную жизнь. Но она выбрала того, кто водил ножом по животу и писал гениальные стихи по ночам.
И ни разу не сказала, что жалеет.
В материале использованы интервью Елизаветы Апраксиной, а также воспоминания коллег и друзей Олега Даля, опубликованные в различных источниках.