Глава 12. След ведёт в... профсоюз водников
Эпиграф: «Водный транспорт — ключевая артерия социалистической экономики. Каждый работник речного флота должен быть бдителен». — Из приказа Наркомвода, 1927 г.
Отец Николай, как выяснилось, служил не приходским священником, а сторожем в церкви Николы в Хамовниках, которую уже три года как закрыли «под клуб». Сам он жил в крошечной сторожке при храме, куда и привёз Ямщикова трамвай № 7, дребезжавший так, что закладывало уши.
— Я бы на вашем месте, — сказал Петя, спрыгивая на мостовую, — не доверял попам. Они же классовые враги.
— Петя, — вздохнул Андрей, — если бы я не доверял классовым врагам, мы бы до сих пор искали профессора в Неглинной. Иногда враг полезнее друга. Особенно когда нужно спрятать человека, которого все считают мёртвым.
Сторожка оказалась запертой. Ямщиков постучал в дверь — тихо, потом громче. Ни звука. Заглянул в окно — внутри никого, только икона в углу и железная кровать с тюфяком.
— Ушёл, — констатировал Петя. — И профессора увёл.
— Или его увели вместе с профессором, — поправил Андрей.
Он обошёл сторожку и наткнулся на свежие следы колёс. Машина стояла здесь недавно, причём не одна — две. Одна — грузовая, с широкими шинами, вторая — легковая, с узкими. Следы вели от ворот к сторожке и обратно, к переулку.
— Две машины, — сказал Андрей, приседая на корточки. — Одна подъехала, забрала кого-то, уехала. А потом подъехала вторая — и тоже уехала. Но в другую сторону.
— И что, поедем по следам?
— В Москве тридцать тысяч машин, Петя, по следам не наедешься. Нужно искать отца Николая через его знакомых. А кто может знать сторожа закрытой церкви?
— Зинаида Павловна? Она же с ним связывалась.
— Точно. Но Зинаида Павловна сейчас в убежище, её телефон не работает. Остаётся... — Ямщиков почесал затылок. — Её знакомые из архивного мира. Или...
— Или что?
— Или Шалико. Грузин мог оставить отцу Николаю свои координаты. Но Шалико мы не знаем где. Он с Василием Матвеевичем где-то прячется. Замкнутый круг.
Петя задумался, потом просиял:
— А вы, Андрей Петрович, когда были в подземелье на Никольской, нашли ящики «Кутайсов и сыновья». Там же была маркировка. Может, через эту фирму выйти на Шалико?
— Идея, — кивнул Ямщиков. — «Кутайсов и сыновья» — тифлисская компания. Они возили товар в Москву по воде. Значит, у них наверняка был склад у реки. Или причал.
— И где искать?
— А где в Москве склады? На Крымской набережной, на Берсеневке, у Красных Холмов. Поехали.
...
Крымская набережная встретила их запахом рыбы, дёгтя и гнилых досок. Москва-река в этом месте была ещё не закована в гранит, и причалы торчали как гнилые зубы: одни — дореволюционные, с чугунными тумбами и надписями на дореволюционной орфографии, другие — новодельные, из горбыля, с флагами и плакатами «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».
Ямщиков прошёл вдоль причалов, пока не наткнулся на ворота с надписью «Тифлисская транзитная контора бывш. Кутайсова и сын». Надпись была старая, закрашенная сверху белой краской, но под краской угадывалось. А рядом кто-то приписал карандашом: «Склад приёмного пункта Водного Союза».
— Профсоюз водников, — присвистнул Петя. — Вот это поворот. Значит, ящики «Кутайсова» теперь принимает профсоюз?
— Или профсоюз — это просто вывеска, — задумчиво сказал Андрей, — а внутри всё те же иконы, контрабанда и трупы.
Он толкнул калитку. Двор был заставлен ящиками, бочками, тюками. Посередине — старый «Форд»-грузовик с открытым кузовом, из которого выгружали мешки с мукой. Двое грузчиков, красных от натуги, таскали мешки на склад.
— Начальник где? — спросил Ямщиков, показывая удостоверение.
Один из грузчиков кивнул на деревянную конторку в углу двора, где за шатким столом сидел мужчина в кепке и телогрейке. Он перебирал бумаги и что-то бормотал себе под нос.
— Вы кто? — спросил мужчина, поднимая голову. У него было лицо типичного московского служащего: усталое, в оспинах, с рыжими усами и вечно воспалёнными глазами.
— Агент уголовного розыска Ямщиков. А вы?
— Чибисов, Петр Тимофеевич, завскладом. — Он не протянул руки, только окинул гостей подозрительным взглядом. — Чем могу?
— Скажите, Петр Тимофеевич, на вашем складе хранятся товары «Кутайсова и сыновья»?
Чибисов замер. Его лицо стало ещё более кислым.
— С какой это стати? — спросил он. — «Кутайсов» давно ликвидирован. Здесь профсоюзный склад, принимаем грузы по разнарядке.
— А ящики с маркировкой «Кутайсов» я видел в двух местах: на Никольской и в подземелье под Трубной. Как они там оказались?
— Не знаю. Может, старые запасы. Может, кто-то использует старую тару. Мы тут не следим за маркировкой, товарищ агент. У нас государственное имущество, всё учтено.
— Иконы тоже государственные?
Чибисов побледнел.
— Какие иконы? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие. — У нас тут мука, крупа, иногда рыба. Никаких икон.
— А Шалико Мамардашвили вы знаете?
— Впервые слышу.
— А человека в чёрном френче, который разъезжает с Коровиным?
Чибисов встал. Руки его дрожали.
— Товарищ агент, я не понимаю, о чём вы. У меня работа, мне сдавать отчёт за месяц. Если у вас нет ордера на обыск, прошу покинуть территорию склада.
— Ордера нет, — спокойно сказал Ямщиков. — Но я могу его получить в течение часа. И тогда я переверну здесь каждый ящик, каждую бочку и каждую тряпку. И если найду хоть одну икону, хоть один ящик с грузинской маркировкой — вы поедете со мной как соучастник контрабанды и укрывательства преступления. А статья за соучастие, знаете ли, вторая, тяжкая.
Чибисов сел обратно на стул, вытер пот со лба.
— Вы не понимаете, — сказал он глухо. — Я не виноват. Я просто завскладом. Ко мне приходят люди, приносят бумаги, забирают грузы. А что в ящиках — я не знаю. И знать не хочу. Иначе...
— Иначе что?
— Иначе со мной случится то же, что с курьером Храпуновым. — Чибисов сказал это так тихо, что Ямщиков едва расслышал. — Я знаю, кто его убил. И знаю, зачем. Но если я скажу — меня убьют. Вы не сможете меня защитить.
— Могу, — сказал Андрей. — Вы дадите показания, я оформлю явку с повинной, вы будете под охраной. А тех, кто угрожал, мы арестуем.
Чибисов горько усмехнулся.
— Ваша охрана, товарищ агент, — это один постовой с ржавым наганом. А те, кто за ними стоит, — у них форма, оружие и машины. Они могут застрелить человека прямо на Тверской, и никто не спросит. Вы сами, наверное, уже поняли.
Ямщиков хотел возразить, но не нашёл слов. Действительно, Коровина до сих пор не арестовали, хотя он пытался убить агента в подземелье. Машина с чёрным френчем уехала из музея — и никто её не остановил. Система, которая должна была защищать, давала трещину.
— Петр Тимофеевич, — сказал он мягче, — я понимаю ваш страх. Но если мы не будем действовать, этих людей никто не остановит. Профессор Ключарёв может умереть. Или уже умер. Труп, который нашли у Донского, возможно, не он. Но следующая смерть может быть его. Или ваша.
Чибисов помолчал, потом полез в ящик стола, достал початую бутылку «Московской особой» и отхлебнул прямо из горла.
— Ладно, — сказал он хрипло. — Шалико Мамардашвили я знаю. Он иногда заходил на склад, забирал ящики. Говорил, что везёт их по поручению профессора Ключарёва. Я не спрашивал, что внутри. Но однажды, когда ящик разбился, я увидел икону. Старую, в золотом окладе. Тогда я понял, чем они занимаются.
— Кто — они?
— Шалико и его хозяин. Василий Матвеевич. Тот самый коллекционер. Они скупали церковные ценности у тех, кто выжил после конфискаций, и вывозили за границу через Одессу. А профессор... профессор Ключарёв помогал им оценивать подлинность. За долю.
— Профессор — соучастник контрабанды? — удивился Петя.
— Не соучастник, — поправил Чибисов. — Он просто получал деньги за экспертизу. А потом ему попались документы, из которых он узнал, что эти иконы... не простые. Они были частью той самой библиотеки. То есть не иконы, а книги в дорогих переплётах. Книги, которые Грозный прятал. Шалико и Василий Матвеевич не знали, что возят книги. Они думали — иконы и оклады. А профессор понял. И захотел остановить. И его... убрали.
— Кто убрал? Коровина наняли?
— Не знаю. Знаю только, что они, — Чибисов кивнул в сторону центра, — работают на человека из ГПУ. Того самого, который ведает спецхраном. Ему выгодно, чтобы библиотека осталась тайной. И чтобы никто не знал, что книги уже изъяты и лежат на Лубянке. Поэтому он заказал профессора.
Ямщиков присвистнул.
— А труп в овраге? Это не профессор?
— Не знаю, — Чибисов снова отхлебнул из бутылки. — Но если вы хотите найти профессора живым, ищите его не в лечебнице Минакова. Её вчера накрыли. Приехали люди в чёрных френчах, забрали всех, кто там был. И профессора, и Шалико, и Василия Матвеевича.
— И отца Николая?
— И его, наверное, тоже. Я слышал, сторожку в Хамовниках тоже вскрыли сегодня утром.
Петя посмотрел на Ямщикова. Тот побледнел, но не растерялся.
— Значит, так, — сказал он, пряча удостоверение. — Петр Тимофеевич, вы нам нужны как свидетель. Я сейчас позвоню из вашей конторки в отделение, пришлю наряд. Вас отвезут в безопасное место.
— В камеру, — горько усмехнулся Чибисов. — Тоже, можно сказать, безопасное.
— В камере вас не убьют, — твёрдо сказал Андрей. — Это я обещаю. А если я не сдержу обещание, то пеняйте на себя.
Он взял трубку (телефон на складе был старый, ручной, с треском) и набрал номер Сверчкова.
— Товарищ начальник, — сказал он, когда на том конце ответили. — У нас есть новый свидетель по делу профессора. Он подтверждает, что труп у Донского — не Ключарёв. И знает, кто убил курьера Храпунова.
Сверчков молчал секунд пять. Потом спросил:
— Ты где, Ямщиков?
— На Крымской набережной, на складе профсоюза водников.
— Сиди там, не двигайся. Я высылаю наряд. И чтоб без самодеятельности!
— Понял.
Он повесил трубку и повернулся к Чибисову.
— Всё, Петр Тимофеевич. Ждём.
Чибисов кивнул и, подумав, спросил:
— А что будет с библиотекой? С теми книгами, которые украли?
— А ничего, — ответил Ямщиков, глядя в окно на серую воду Москвы-реки. — Они так и останутся лежать в спецхране ГПУ. Потому что наша задача — не книги спасать, а преступников ловить.
— А вы их поймаете?
— Постараюсь, — сказал Андрей, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Иначе зачем всё это?
Петя стоял рядом, молчал и думал о том, что впервые за много дней он не боится. Странное чувство для комсомольца, который теряет сознание от запаха хлорки. Но оно было.
За окном, по набережной, уже мчалась машина — не чёрная, а серая, милицейская. Своя.
Конец двенадцатой главы.