— Значит, торт купила, — Римма Фёдоровна поставила на стол пакет с грохотом, будто швыряла обвинительный приговор. — Моё суфле ей, видите ли, не подошло.
Катя не ответила. Продолжала нарезать помидоры, чуть быстрее обычного.
— Я тебя спрашиваю!
— Мам, я слышу. — Нож лёг на доску. — Игорю просто захотелось «Наполеон», вот и всё.
— «Наполеон»! — Свекровь фыркнула так, что занавеска шевельнулась. — Тридцать лет я этому «Наполеону» суфле пекла — с ванилью, со сливками, на водяной бане! А теперь, значит, магазинное?
— Римма Фёдоровна, это просто торт на день рождения.
— Просто! — Она села, скрестила руки. — Вот именно что просто. Тебе всё просто. Пришла в семью — и всё просто.
Катя подняла глаза. За три года она научилась отличать обиду настоящую от той, которой свекровь пользовалась как инструментом. Сейчас было второе.
— Хотите чаю?
— Не хочу чаю. Хочу понять, что я этой семье сделала.
Игорь вошёл в кухню в носках, зевая, потянулся к пакету.
— О, «Наполеон»! — И осёкся. Посмотрел на мать, на жену, на мать снова. — Что случилось?
— У нас всё хорошо, — сказала Катя.
— Ничего хорошего, — сказала Римма Фёдоровна.
Игорь взял кусок торта прямо из пакета, откусил, прожевал.
— Вкусно.
— Ты!.. — Свекровь встала. — Я тут унижена, оскорблена, а ты — вкусно?
— Мам, никто тебя не унижал.
— Катя выбросила моё суфле.
— Я не выбрасывала, — тихо сказала Катя. — Оно стояло в холодильнике четыре дня. Оно уже...
— Что — уже?!
— ...прокисло.
Тишина была такая, что было слышно, как за окном сосед паркует машину. Римма Фёдоровна смотрела на Катю, и в этом взгляде читалось столько всего разом — обида, упрёк, что-то похожее на растерянность.
— Прокисло, — повторила она наконец, и голос у неё стал каким-то другим. — Четыре дня.
— Да.
— Я в пятницу привезла.
— В пятницу, — подтвердила Катя.
Свекровь помолчала. Взяла свою сумку с подоконника. Поставила обратно.
— Значит, никто не ел.
Это был не вопрос.
Игорь переложил торт с пакета на тарелку, старательно глядя в стол.
— Мы были заняты, мам. У Катьки дедлайн, я на объекте торчал...
— Заняты. — Римма Фёдоровна кивнула. Медленно, как будто раскладывала слова по полочкам внутри. — Понятно.
Она ушла через двадцать минут. Без скандала, что было почти хуже скандала.
Катя мыла посуду, когда Игорь встал рядом, облокотился на холодильник.
— Она обиделась.
— Я знаю.
— Может, позвонишь ей?
Катя выключила воду. Повернулась.
— Игорь. Я работала до двух ночи четыре дня подряд. Суфле стояло. Я не могла есть суфле в два ночи.
— Я не говорю, что ты виновата.
— А что ты говоришь?
Он пожал плечами. Это его фирменное — пожать плечами посередине разговора, как будто слова закончились.
— Просто она старается.
— Я знаю, что она старается. — Катя взяла полотенце. — Но когда она старается, у меня каждый раз такое ощущение, что я сдаю экзамен. И всегда на четвёрку с минусом.
— Катьк...
— Не «Катьк». Я серьёзно.
Он замолчал. За окном стемнело быстро, по-осеннему. Катя легла раньше, не доев.
Утром позвонила свекровь.
— Я рецепт нашла, — сказала она без здравствуй. — Хочу тебе передать.
— Какой рецепт?
— Суфле. Мамин. Ну, то есть — моей мамы. Я его всегда на память знала, а тут думаю — запишу. Вдруг потеряется.
Катя сидела на кухне с кружкой, смотрела в окно на мокрую крышу соседнего дома.
— Хорошо. Передайте.
— Ты сама приедешь или Игорь заберёт?
Пауза.
— Сама приеду.
Квартира Риммы Фёдоровны пахла так же, как всегда — корицей, старым деревянным полом и чем-то неуловимо советским, от чего у Кати каждый раз немного щемило где-то под рёбрами.
Свекровь встретила её в фартуке.
— Садись, я только с плиты сниму.
На столе уже стояли две чашки. Катя посмотрела на часы — одиннадцать утра, рабочий день, она отпросилась на час.
— Римма Фёдоровна, я ненадолго, просто рецепт...
— Садись, говорю.
Катя села.
Свекровь принесла что-то в маленькой кастрюльке, поставила на подставку.
— Попробуй.
— Это...
— Суфле. Свежее. Сегодня утром поставила.
Катя взяла ложку. Попробовала. Суфле было нежное, чуть ванильное, с какой-то кислинкой, которую она не могла определить.
— Вкусно, — сказала она честно.
Римма Фёдоровна смотрела на неё.
— Мне мама всегда говорила: если человек твоё суфле не ест — ты ему чужая. — Она помолчала. — Я, конечно, понимаю, что это глупости.
— Не глупости, — сказала Катя.
— Ну вот. — Свекровь убрала кастрюльку, вернулась, положила на стол листок — вырванный из тетради, в клетку, с ровным почерком. — Вот рецепт. Там всё написано. И про водяную баню — главное не торопиться.
Катя взяла листок. Посмотрела.
— Можно я сфотографирую?
— Бери насовсем. У меня в голове.
Они помолчали. Это было странное молчание — не тяжёлое, просто... пустое. Как будто что-то сказанное ещё не приземлилось.
— Я не нарочно не ела, — сказала наконец Катя. — Правда.
— Я знаю, — сказала Римма Фёдоровна. — Ты не из тех, кто нарочно.
Игорь позвонил в обед.
— Ты у мамы была?
— Была.
— Ну и как?
Катя посмотрела на листок, приколотый к стене рядом с рабочим местом.
— Нормально. Рецепт взяла.
— Какой рецепт?
— Суфле.
Пауза.
— Ты будешь готовить суфле?
— Не знаю. — Она помолчала. — Может, в воскресенье попробую.
В воскресенье суфле не поднялось с первого раза. Со второго тоже. На третий раз Катя позвонила свекрови в восемь вечера.
— Не поднимается. Всё делаю по рецепту.
— Миксер какой?
— Обычный, ручной.
— Долго взбиваешь?
— Минут пять.
— Десять надо. Минимум. — Голос у Риммы Фёдоровны был сухой, но не злой. — И чашку охлади сначала.
— Чашку?
— В морозилку на десять минут. Белки лучше взобьются.
Катя убрала чашку в морозилку. Поставила таймер.
Через двадцать минут снова позвонила.
— Поднимается.
В трубке была пауза. Потом:
— Ну вот.
Игорь пришёл с работы, когда суфле уже стояло в форме.
— Это что?
— Суфле.
Он посмотрел, потом на неё, потом снова на форму.
— Мамино?
— Мамино, — сказала Катя. — Только моё.