Самую красивую смерть в истории живописи писали с живой девушки, которая часами лежала в холодной ванне в старинном расшитом платье, купленном за четыре фунта в антикварной лавке. Через десять лет она почти буквально повторит судьбу своей героини: рядом с её телом найдут пустой пузырёк лауданума — опиумной настойки, символ которой уже был однажды написан на холсте маленьким красным маком у раскрытой ладони.
Речь о знаменитой «Офелии» Ophelia — картине, которая сегодня висит в лондонской Tate Britain и считается одной из вершин прерафаэлитской живописи. Но её настоящая история куда мрачнее школьного пересказа «Гамлета».
Шекспир не показывает смерть Офелии напрямую. Королева Гертруда лишь рассказывает, как девушка, собирая цветы у ручья, упала в воду и какое-то время плыла по течению, напевая старые песни, пока тяжёлое платье не утянуло её на дно. Было ли это самоубийством или несчастным случаем — неизвестно. Именно эту страшную неопределённость художник и поймал на холсте.
Офелия у Милле не борется за жизнь. Её ладони раскрыты вверх, губы чуть приоткрыты, взгляд уже не цепляется за реальность. Это не сцена гибели в привычном академическом смысле — скорее момент, когда человек перестаёт различать, где заканчивается дыхание и начинается течение воды.
Картина поражала современников почти болезненной точностью. Пейзаж художник писал на реке Хогсмилл в графстве Суррей, и каждый стебель здесь можно опознать ботанически. Позже преподаватели буквально водили к полотну студентов как на урок естествознания. Вода, ива, шиповник, ромашки, фиалки, незабудки — всё выписано с маниакальной тщательностью.
Но цветы здесь — не просто украшение. Викторианская Англия была одержима «языком цветов»: фиалки означали верность и раннюю смерть, анютины глазки — мысли о возлюбленном, лютики — неблагодарность. Венок, соскользнувший к траве, уже напоминает погребальный.
И среди этого символического хора лежит почти незаметный красный мак.
Единственный цветок на холсте, который говорит о смерти не метафорически. Из мака добывают опиум.
Натурщицу звали Элизабет Сиддал. Ей было двадцать два. Медно-рыжая муза прерафаэлитов, возлюбленная Данте Габриэлем Россетти, женщина, чьё лицо позже станет одним из символов эпохи.
Работа над фигурой шла зимой 1851 года. Сиддал часами лежала в наполненной водой ванне прямо в мастерской. Снизу её подогревали масляные лампы, но однажды они погасли — по одной версии, художник просто слишком увлёкся работой и не заметил этого. Лиззи промёрзла настолько сильно, что серьёзно заболела. Её отец даже угрожал Милле судом.
Лекарством от боли тогда был лауданум — опиумная настойка, продававшаяся в Британии почти свободно. Его принимали от бессонницы, тревоги, мигреней, нервов. Постепенно Сиддал попала в зависимость. После потери ребёнка её состояние стало ещё хуже.
11 февраля 1862 года Лиззи нашли мёртвой рядом с пустым аптечным пузырьком. Было ли это самоубийством или случайной передозировкой — так и не выяснили. Коронер назвал смерть несчастным случаем, но сомнения остались навсегда.
Именно поэтому «Офелия» сегодня воспринимается почти как жуткое пророчество. Художник, с ботанической точностью выписывавший цветы вокруг шекспировской героини, случайно зафиксировал и будущую судьбу собственной натурщицы. Среди десятков символических растений только один цветок оказался не аллегорией, а реальным орудием смерти.
Когда стоишь перед этим полотном в Тейт, взгляд почти всегда скользит мимо маленького красного мака у ладони. Его трудно заметить сразу. Но именно на нём держится вся история картины — история о том, как искусство, созданное «для вечности», нередко оплачено чужой болезнью, холодом и молчанием.