История эта произошла летом 1988 года в Южном Гоби, неподалёку от Нэмэгэтинской впадины — мест, известных каждому палеонтологу по находкам конца семидесятых. Рассказал мне её Виктор Андреевич Сорокин, бывший шофёр советско-монгольской геологической экспедиции, ныне живущий под Тверью. Я записал слово в слово, и пусть каждый сам решит, верить или нет.
Их было пятеро: сам Виктор Андреевич, начальник партии Гриневич, двое студентов-практикантов из МГУ — Саша и Лёня, и монгольский проводник по имени Дамдин, человек лет шестидесяти, родом из этих мест. Шли на двух ГАЗ-66, искали выходы меловых отложений. Стоял конец августа, жара спала, ночи в пустыне уже были по-настоящему холодными — к утру вода в канистрах подёргивалась тонкой коркой льда.
На пятый день маршрута сломался передний мост у первой машины. Гриневич выругался, посмотрел на карту и сказал, что до базы дня три ходу, а до ближайшего источника воды — километров сорок на юго-восток. Дамдин стоял в стороне и не смотрел на карту. Он смотрел на горизонт, где над выгоревшими сопками висело лиловое марево.
— Туда не надо, — сказал он по-русски. — Там старое место. Там нэмэгт-хорхой живёт.
Гриневич засмеялся. Про монгольского червя смерти он слышал тысячу раз и относился к этому как к сказке для туристов. Дамдин не стал спорить. Он только сел в тень и стал перебирать пальцами какие-то камешки, которые всегда носил в мешочке на поясе.
Решили так: Виктор с Гриневичем и Сашей идут на исправной машине искать воду, Лёня и Дамдин остаются у сломанной. Утром выехали.
Ехали часа четыре. Местность была знакомая всем по описаниям — красные и охряные обрывы, плоские столовые горы, пересохшие русла. На третьем часу Саша начал крутить головой и сказал, что вроде бы они уже здесь проезжали. Гриневич посмотрел на компас — стрелка стояла ровно, юго-восток. По солнцу тоже выходило правильно. Но Виктор Андреевич, который водил в этих местах уже четвёртый сезон, чувствовал нутром, что что-то не так. Сопки повторялись. Один и тот же красный обрыв с белой полосой посредине прошёл мимо них уже трижды.
К полудню они выехали в широкую плоскую котловину, которой не было ни на одной карте. Дно её было покрыто чем-то вроде растрескавшейся серой глины, но Виктор Андреевич сказал, что это не глина — слишком ровно, слишком одинаково. Машина шла по этой поверхности, как по асфальту. Не пылило.
Гриневич остановил машину. Все вышли. Тишина в котловине была такая, что слышно было, как остывает капот.
— Никаких насекомых, — сказал вдруг Саша. — Ни одной мухи.
И это была правда. В Гоби в августе насекомых не очень много, но они есть всегда — какие-нибудь жуки, муравьи, мелкие саранчуки. Здесь не было ничего.
Гриневич достал геологический молоток и пошёл к ближнему обрыву — метрах в двухстах. Виктор и Саша остались у машины. Виктор Андреевич рассказывал потом, что у него начало сводить лопатки — так бывает у человека, на которого смотрят сзади, только смотреть здесь было решительно некому.
Гриневич шёл минут десять и стал маленьким — фигурка в выгоревшей штормовке на фоне красной стены. Виктор видел, как он остановился, наклонился, начал отколупывать что-то от обрыва. А потом обрыв повернулся.
Не обрушился. Повернулся. Очень медленно, как будто что-то очень большое, лежавшее вдоль стены, приподняло голову, чтобы посмотреть на человека, который к нему пришёл. Виктор Андреевич клялся мне до самой своей смерти, что в красной породе вдруг открылся глаз — не нарисованный, не каменный, а живой, влажный, размером с тележное колесо. И зрачок в нём был не круглый и не щелевидный, а какой-то такой, на который смотреть было физически больно.
Саша рядом тихо сказал: «Дядь Вить, поехали». Голос у него был спокойный, как у человека, которому уже всё равно.
Гриневич, кажется, ничего не заметил. Он отбил кусок породы, выпрямился, помахал им. Тогда стена шевельнулась снова — и Гриневича не стало. Не съели, не схватили, ничего такого. Он просто перестал быть на том месте, где только что стоял. Как будто кадр пропустили.
Виктор завёл машину. Они с Сашей не разговаривали. Развернулись и поехали обратно по своей же колее. Колеи не было. Серая поверхность, по которой они только что приехали, лежала ровная и нетронутая, как будто по ней никто не ездил никогда.
Ехали, как Виктор Андреевич выражался, «по памяти и по страху». Часа через два выскочили из котловины — он сам не понял, в какую сторону. Солнце стояло там же, где стояло, когда они в неё въезжали, хотя по часам прошло почти шесть часов.
К сломанной машине вернулись на закате. Лёня сидел у колеса и пил чай. Дамдина не было.
— Ушёл, — сказал Лёня. — Часов в одиннадцать встал, сказал, что его зовут, и пошёл вон туда. — Лёня показал рукой в сторону котловины. — Я кричал, бежал за ним метров двести. Он не оборачивался. Потом я его потерял из виду — он будто за воздух зашёл. Я вернулся.
Про Гриневича Виктор Андреевич не смог рассказать сразу. Сел и долго молчал. Потом сказал — нет его. И Саша подтвердил — нет.
Ночью они не спали. Жгли костёр из последней соляры, потому что саксаула вокруг не оказалось — хотя днём, когда ехали, саксаул был. Под утро Саша начал смеяться и не мог остановиться. Виктор дал ему по щеке — Саша заплакал и затих.
Утром мимо случайно прошёл монгольский пастух со стадом верблюдов. Он отвёл их к колодцу, потом приехал грузовик с базы. Машину эвакуировали. О Гриневиче и Дамдине доложили официально: пропали без вести в результате несчастного случая, предположительно отстали от группы и заблудились. Поисковая партия летала на вертолёте две недели. Никакой котловины не нашли. Красных обрывов в этом районе вообще не оказалось — порода там была другая, светло-жёлтая.
Саша вернулся в Москву и через полгода бросил геологию. Стал священником в маленьком приходе под Вологдой. Виктор Андреевич ездил к нему один раз, в девяносто пятом. Они выпили, и Саша сказал: «Ты понимаешь, дядь Вить, я ведь видел, на что смотрел Гриневич. И оно было живое. И оно было старое не как динозавр. Динозавры — это вчера. Это было гораздо раньше».
Лёня в девяносто первом утонул в Чёрном море, на отдыхе. Заплыл за буйки в спокойную погоду. Тела не нашли.
Виктор Андреевич дожил до семидесяти восьми. Он показывал мне фотографию той экспедиции — пять человек у двух ГАЗ-66, все смеются. И говорил: «Знаешь, я в Монголию потом ездил ещё. Восемь раз. Искал. Не нашёл. Но один старик в Даланзадгаде мне сказал так: «Это место не стоит на земле, оно ходит. Когда оно хочет тебя видеть, оно становится у тебя на пути. Когда не хочет — его нет нигде»».
Перед смертью Виктор Андреевич попросил жену не хоронить его в закрытом гробу. Она спросила почему. Он сказал: «Не хочу в темноте. Хватит».
Я записал эту историю в 2017 году. В монгольских преданиях, которые собирал ещё академик Ефремов в пятидесятых, встречается упоминание существа, которое местные называют по-разному, но смысл названия примерно один — «тот, кто лежит как земля». В палеонтологии такого зверя нет. На картах Гоби той котловины нет. Гриневич и Дамдин числятся пропавшими до сих пор.
Но иногда монгольские шофёры, которые возят туристов в Нэмэгт, рассказывают у костра, что между сопками к юго-востоку от впадины бывает место, где не садятся мухи и где у машины само собой глохнет радио. И что в это место не надо ехать второй раз. Первого, говорят они, обычно достаточно.