15 мая – 135 лет со дня рождения Михаила Афанасьевича Булгакова (1891 – 1940), одного из самых важных авторов для Художественного театра.
Роман писателя со МХАТом был продолжительным и непростым – как это часто и бывает с сильным чувством. Этот роман включал в себя множество разных событий: «Дни Турбиных», спектакль, действовавший на публику так мощно, что у здания театра в день показа дежурили кареты скорой помощи, не поставленный «Бег». Работу во МХАТе в качестве ассистента-режиссера, выход на сцену в эпизодических ролях (как блистательно Булгаков играл Судью в «Пиквикском клубе»!), инсценировку «Мертвых душ», мучительные репетиции «Мольера», снятого по приказу Сталина после семи показов, «Последние дни», вышедшие в театре уже после смерти автора...
Сегодня, в день рождения писателя, мы хотим напомнить, что писали о Михаиле Афанасьевиче Булгакове сами мхатовцы.
Марк Прудкин (в спектакле «Дни Турбиных» он играл роль Шервинского):
«Мне вспоминается первое чтение пьесы М.А. Булгаковым перед труппой МХАТа в нижнем фойе театра. На чтении присутствовало старшее поколение мхатовцев – К.С. Станиславский, И.М. Москвин, Л.М. Леонидов, М.М. Тарханов и молодежь. Михаил Афанасьевич, естественно, очень волновался. Шутка ли!.. Первая пьеса… Художественный театр!.. Он был бледен, непрерывно курил, пил воду, читал он превосходно; один за другим перед нами возникали образы героев пьесы, яркие, живые, четкие. Все слушали с большим вниманием, сопровождая смехом острые, полные юмора реплики действующих лиц, и с искренним волнением – драматические куски пьесы. По окончании чтения автора наградили дружными аплодисментами. Михаил Афанасьевич, радостный, смущенный, застенчиво улыбался, а мы, группа молодежи, окружили его, благодарили, жали ему руки и, конечно, втайне лелеяли надежду участвовать в его пьесе.
С этого момента М.А. Булгаков становится нашим близким другом и товарищем по работе, он не пропускает почти ни одной репетиции. Редко можно встретить драматурга, который бы так полно, во всех мельчайших подробностях, увлекательно раскрывал перед нами созданные им человеческие характеры. Невозможно забыть его подсказ талантливой В.С. Соколовой, исполнительнице роли Елены Тальберг. Елена узнает, что ее брат Алексей Турбин убит, – Михаил Афанасьевич посоветовал этот кусок в сцене сыграть так: Елена услыхала о смерти брата, она начинает метаться из угла в угол, прижав пальцы рук к вискам и тихо и монотонно, как заученный урок, повторяя слова: “Алешу убили… Алешу убили…” Этот подсказ был снайперский, он попадал зрителю в самое сердце и, что называется, хватал за горло».
Павел Марков, завлит Художественного театра:
«Он не только потенциально, но фактически был великолепным актером. Может быть, именно это качество и определяет вообще подлинную сущность драматурга, ибо хороший драматург в потенции неизбежно является актером. Если бы его попросили сыграть сочиненную им пьесу, он сыграл бы ее всю и сделал бы это с совершенством. Так, в “Турбиных” он показывал почти все образы, охотно и щедро помогая актерам. Он не просто присутствовал на репетициях – он ставил пьесу.
Леонид Леонов как-то, совершенно измученный репетицией, сказал про актеров МХАТа: “Это не актеры, а следователи”. Вот на такие вопросы “следователей” Булгаков отвечал всегда ясно и точно; он все знал о каждом действующем лице, если даже человек произносил на сцене две-три реплики».
Вадим Шверубович, заведующей постановочной частью театра:
«Интерес ко всему сценическому у него был горячий, напряженный. Его интересовала и техника постройки оформления, и краска, и живопись, и технология перестановок, и освещение. Он с радостным и веселым любопытством всматривался во всё, с удовольствием внюхивался в театральные ароматы – клея, лака, красок, обгорающего железа электроаппаратуры, сосновой воды и доносящихся из артистических уборных запахов грима, гуммозы, вазелина и репейного масла… Его привлекали термины и сценические словечки, он повторял про себя, запоминая (записывать, видимо, стеснялся): “послабь”, “натужь”, “заворотная”, “штропка”, “место!” и т. д. Его радовала возможность ходить по сцене, касаться изнанки декораций, откосов, штативов фонарей, шумовых аппаратов – того, что из зала не видно. Восхищало пребывание на сцене не гостем, а участником общей работы… Как-то стоявшая довольно далеко от него высокая декорационная стенка накренилась и начала валиться. Он стремительно бросился к ней, подхватил и удержал от падения раньше, чем это успел сделать кто-нибудь из нас. Ее уже закрепили, но он все продолжал держать ее, и лицо его сияло от удовольствия».
Виталий Виленкин, литературный секретарь Вл.И. Немировича-Данченко, сотрудник литературной части МХАТа:
«Во время работы над “Мольером” я уже довольно часто бывал у Михаила Афанасьевича. Однажды он пригласил меня вместе с В.Г. Сахновским, П.А. Марковым, А.М. Файко, О.С. Бокшанской и Е.В. Калужским слушать новую свою пьесу “Пушкин” (позднее, уже после его смерти, при постановке в МХАТе, она была названа “Последние дни”, а основное, авторское название сохранялось в скобках).
Читал он изумительно: предельно строго, ненавязчиво, никого из персонажей не играя, но с какой-то невероятной, непрерывной напряженностью всех внутренних линий действия. Читая, он мог не повторять имен своих персонажей: они мгновенно узнавались, становились видимыми и совершенно живыми благодаря тончайшим сменам интонации и внутреннего ритма. Удивительно читал ремарки. Ремарки Булгакова в “Пушкине”, “Мольере”, “Беге”, то краткие, то развернутые, но всегда стремительные, образные, ярко театральные – это особая сторона драматургического совершенства его пьес. Они разжигают режиссерскую мысль, определяют ритм действия и его переломы, будоражат фантазию актеров. К тому же булгаковские ремарки еще и самоценно художественны – это маленькие литературные жемчужины. Недаром режиссеры, слушая их, обычно тут же начинали придумывать, как бы ввести их в звучащий текст спектакля. Сам же он читал свои ремарки без всякой “подачи”, они у него звучали как бы мимолетно, но были накрепко связаны либо с предшествующей, либо с последующей репликой».
Федор Михальский, замдиректора МХАТа (в «Театральном романе» выведен под именем администратора Фили):
«Михаил Афанасьевич иногда заходил и ко мне в контору. Мне это было очень радостно, но, честно говоря, я просто не понимал, что могло привлекать его в конторе, наполненной будничными, далеко не “творческими” событиями и разговорами. Только впоследствии, услыхав чтение отрывка из “Театрального романа” – “Контора”, я понял, куда была направлена его острая наблюдательность и зоркий взгляд писателя. “Вдавившись в клеенчатую спинку дивана”, Михаил Афанасьевич изучал посетителей моей конторы, рвавшихся в театр. “Здесь, – как замечает М. А. Булгаков, – …проходила вся страна… здесь… были представители всех классов, групп, прослоек, убеждений, пола, возраста…”
Теперь, через много лет, вспоминая Михаила Афанасьевича, я почему-то прежде всего слышу его голос – баритон чуть-чуть с носовым оттенком. Порой в нем чувствуется легкая ласковая ирония и к своему собеседнику, и к самому себе, и к событиям театрального дня. И тот же голос – голос колючий, с бескомпромиссными интонациями, когда посягают на его творчество, на его убеждения».
Фото из фондов Музея МХАТ