«...пытался уйти к немцам, при задержании оружия не сдал.»
В деле № 47 из фонда партизанского отряда имени Котовского лежит протокол. Три страницы, чернила выцвели до серого. Допрос красноармейца Семёна П., 1922 года рождения, уроженца Гомельской области. Датировано 14 октября 1943 года. В графе «обвинение» две строки: пытался уйти к немцам, при задержании оружия не сдал.
Этот протокол я перечитывал несколько раз. И каждый раз ловил себя на одной детали. В конце стоят подпись командира отряда, подпись комиссара и приговор: расстрел. А ниже, другим почерком, карандашом, приписка: «приговор отменён, направлен в боевое охранение». Дата приписки: 16 октября, через два дня.
Что произошло между этими датами, в деле ни слова. Но именно такие тихие приписки и расхождения, я думаю, и есть настоящая история партизанского правосудия. Не плакатная, не легендарная. Живая.
Вопрос, который вынесен в заголовок, многих смутит. Привычная картинка: партизаны герои, перебежчики предатели, разговор короткий. Так оно вроде бы и было. Но архивы говорят сложнее.
Партизанское движение в тылу врага не было армией в классическом смысле. Это люди, оказавшиеся в чрезвычайных обстоятельствах: окруженцы, бежавшие из плена, местные жители, подпольщики, заброшенные группы НКВД. У всех была разная подготовка, разная мотивация и, что важно, разная степень страха. Одни шли в лес осознанно. Других война загнала туда силой.
И когда такой неоднородный коллектив сталкивался с предательством, проблема была не только юридическая. Она была экзистенциальная: один донос мог стоить отряду всех. Явок, баз, мирных связных по деревням. Поэтому реакция всегда была жёсткой. Вопрос только в том, насколько.
Что говорили документы?
В декабре 1942 года по партизанским соединениям прошла директива. Её отправил Центральный штаб партизанского движения. Речь шла о предательстве и дезертирстве: как искать, как разбираться, как наказывать. Документ пережил войну. Его нашли в архивах и опубликовали в сборнике «Партизанское движение в Великой Отечественной войне» в конце 1990-х годов. В нём требовалось: при поимке лиц, пытавшихся уйти к противнику с оружием или с информацией, командиру, комиссару и особисту провести разбирательство совместно. Что дальше – решали они, и спектр возможных приговоров варьировался вплоть до расстрела.
Ключевое слово здесь: вплоть. То есть высшая мера была не единственным вариантом, а крайним.
На практике в каждом крупном соединении, у Сабурова, Ковпака, Фёдорова, существовали свои «тройки». Состав одинаковый: командир, комиссар, особист. В небольших отрядах часто решал один командир. В дневниках партизан встречаются записи такого рода: разобрали дело двоих, один отпущен, второй расстрелян, расходились в полной тишине.
Какие решения вообще принимались?
Если разобрать сохранившиеся протоколы по разным соединениям, картина получается такая.
Расстрел. Да, случался. Чаще всего, когда задержанный шёл к немцам с явками, со списками, с оружием, успевал передать что-то и был возвращён уже после провала. Здесь сомнений не было: его сведения уже стоили жизней. Партизаны это знали и церемоний не разводили.
Возвращение в строй. На удивление частый исход. Особенно в первые годы, когда людей в отрядах не хватало. Если человек шёл сдаваться от страха, голода, физического истощения, и его перехватывали до контакта с противником, командир мог дать ему второй шанс. Под наблюдение, на самые опасные задания. В одном из донесений соединения Ковпака за 1943 год есть фраза, которую я тоже помню дословно: «направлен в группу разведки, искупил кровью».
Передача в особые отделы при выходе на Большую землю. Если отряд соединялся с регулярными частями, задержанного передавали в военную прокуратуру или особый отдел. Дальше его судьба решалась по армейским законам, а они были не мягче.
Изгнание. Тоже встречается, реже. Человека выводили из отряда, забирали оружие, оставляли в одной из деревень под контролем подполья. По сути, обрекали на выживание самому. В военных условиях это часто было равносильно приговору.
Самое тяжёлое в этих делах не приговоры, а мотивы.
Я читал материалы по партизанским соединениям Брянщины и Беларуси. И вот что бросается в глаза. Среди тех, кого задержали при попытке ухода, очень часто оказывались не идейные предатели, а голодные парни, потерявшие в боях друзей. Те, у кого только что сожгли деревню вместе с роднёй. Люди, которым казалось, что в лесу выхода больше нет.
В одном протоколе командир соединения, рассматривая дело молодого партизана, пишет: «По существу обвинения признался. Объяснил уход тем, что не выдерживает голода и страха перед боями. До этого случая воевал хорошо, имеет одно ранение». Решение: оставить в строю, перевести в другую роту.
Это не оправдание. Это попытка понять. И именно эта способность отделять предательство как умысел от срыва как состояния, на мой взгляд, во многом и спасала отряды от внутреннего разложения. Жестокость без разбора превратила бы их в банды. Слишком мягкое отношение уничтожило бы как боевую единицу.
Был и обратный полюс. Командиры, которые перегибали палку.
В донесениях Центрального штаба партизанского движения за 1943 год есть несколько разбирательств по жалобам на самосуд. В одном случае командир небольшого отряда расстрелял троих за попытку уйти. Без следствия, без участия комиссара, без оформления. Когда дело дошло до соединения, его самого вывели из командования и отдали под трибунал. По тем же законам, по которым он расстреливал других.
История эта не была единичной. И это, между прочим, важный момент. Партизанское движение пыталось оставаться системой, а не превращаться в произвол. Иначе оно проиграло бы войну не вермахту, а самому себе.
Что стало со всем этим после войны?
Большинство дел, по которым принимались решения внутри отрядов, в архивах сохранилось плохо. Многое сжигалось при отходах, рейдах, прорывах. Часть документов передали в особые отделы, и они осели в военных архивах. Часть осталась в личных бумагах командиров и комиссаров.
В 1990-е и 2000-е, когда историки начали поднимать эти материалы, начались споры. Одни говорили: партизанский трибунал был чрезмерно жёстким, нередко гибли невиновные. Другие отвечали: в условиях, когда один человек одним словом мог обречь сотни, любая иная система была невозможна. Истина, как обычно, посередине. И она менее эффектна, чем любая из крайностей.
Я для себя сформулировал так. Партизанский лес не был местом, где торжествовала справедливость. Это было место, где люди пытались сохранить остатки порядка в обстоятельствах, в которых порядка вообще быть не должно. Иногда им это удавалось. Иногда нет.
Семён П., с протокола которого я начал, дошёл до конца войны. Я нашёл его фамилию в списке демобилизованных бойцов соединения весной 1944 года. Дальше его след теряется. Может быть, вернулся в свою Гомельскую область. Может быть, остался где-то под чужой фамилией, не желая напоминаний.
В деле осталась та самая карандашная приписка. Кто и почему отменил приговор, мы уже не узнаем. Но в этом, мне кажется, и есть главный ответ на заголовочный вопрос. С теми, кто хотел уйти к немцам, делали разное. Расстреливали. Возвращали в строй. Передавали выше. Изгоняли. Иногда прощали.
Война была одна. А судьбы разные. И мы до сих пор продолжаем их читать. По выцветшим протоколам, по карандашным припискам на полях.
Дорогие читатели, если статья понравилась, жмите 👍 и подписывайтесь – так вы очень поможете каналу. Очень Вам благодарен за поддержку.
Читайте так же:
-------------------
✔️ Одна ошибка советских партизан, из-за которой гибли целые отряды
✔️ 8 приказов Сталина, которые командиры выполняли не так, как он написал
✔️ Дед воевал подо Ржевом и никогда не рассказывал об этом. Я нашла его письма