Предисловие:
Сегодня мы хотим поговорить о Бахчисарайском фонтане: не только как об архитектурном памятнике мусульманского монументального искусства 18 века, расположенного на территории знаменитого Ханского дворца в бывшей столице крымско-татарского ханства Бахчисарае; и не столько об одноименной поэме А.С. Пушкина «Бахчисарайский фонтан» (1824). Мы хотим поговорить собственно о «Бахчисарайской легенде» - той, что легла в основу пушкинской поэмы, через призму которой преимущественно и воспринимается ныне само это архитектурное творение.
На эту тему написано огромное количество работ, от серьезных исследований до любительских заметок, опубликовано множество книг, статей, постов - этой тематикой занимались и занимаются искусствоведы, краеведы, литературоведы, историки и просто интересующиеся. Однако среди всех публикаций далеко не часто встречаются те, в которых «Бахчисарайская легенда» рассматривается не просто как литературный вымысел, но как миф, и еще более редки работы, рассказывающие о ней как об историко-литературном фейке. Читаешь, знакомишься: вроде все так - все те же известные факты, кажется и добавить уже нечего - а в интерпретациях что-то не сходится...
А вместе с тем между литературным вымыслом и фейком – огромная разница. И прежде всего потому, что фейк – это не просто литературное явление, это уже историческое явление, и его появление как правило несет в себе негативную направленность: это вам не обычный романтический вздор, литературно красиво оформленный. Любой фейк служит определенным целям – он и был выдуман с этими целями. И это верно и в отношении «Бахчисарайской легенды».
А еще историко-литературный фейк может иметь нежелательные последствия: ведь любая литература, а тем более художественная, обладает колоссальной силой влияния на человека и его мировосприятие, и вопрос только в том, какие ценности в ней содержатся, и не станет ли она подменять подлинные на ложные. И это особенно верно в отношении «Бахчисарайской легенды»: сегодня все знают Бахчисарайский фонтан как символ вечной любви, но мало кто помнит, что стоящий в Ханском дворце фонтан в действительности имеет религиозное значение – исключительно религиозное, без какой-либо любовной лирики.
Что это, если не опошление религиозных ценностей или даже их прямая подмена на чувственно-эмоциональные? Ну а если принять во внимание те цели, с которыми эта романтическая легенда была создана, то что это, если не историко-литературный фейк? Вот об этом у нас и будет большой разговор.
К сожалению, «Бахчисарайский фейк» оброс таким количеством поклонников, так глубоко проник в массовое сознание, так любим, что стал даже неким культурным клише: эдаким отечественным символом вечной любви. И бороться с этим – все равно что плыть против течения. И поэтому мы выбираем для нашего разговора несколько необычный жанр – жанр «Протокола судебного заседания».
И вот перед вам «Протокол судебного заседания по делу о Бахчисарайском фейке» - ну а как иначе прикажете бороться с устоявшимся историко-литературным фейком?! В нем все так запутано и перепутано историками и краеведами, но особенно литературоведами, что требуется начать все сначала: от факта к факту - все как в суде!
«Суд» у нас, конечно же, умозрительный - это «Суд общественного мнения», где будут присутствовать такие же умозрительные Судья, Общественный обвинитель и Прокурор. «Дело» наше сугубо историческое и немного краеведческое и чуть-чуть литературоведческое, а поэтому в нем не будет никаких «обвиняемых», а только «подозреваемые» - «подозреваемые» в создании в определенных целях популярного историко-литературного фейка, приведшего к опошлению глубокой религиозной символики. И, конечно же, «подозреваемым» мы дадим Адвоката. Форма же «Протокола заседания», понятное дело, тоже будет весьма условной - скучно, как в суде, не будет!
Итак…
ПРОТОКОЛ судебного заседания по «Делу о Бахчисарайском фейке».
Судья: Господа, слушание Суда общественного мнения по «Делу о Бахчисарайском фейке» объявляется открытым. Общественный обвинитель, вам слово! Огласите состав дела.
Общественный обвинитель: Господа присяжные заседатели, господин судья! Итак, место преступления и состав дела:
…Уютный Бахчисарай и его главное сокровище – знаменитый дворец крымских ханов 16-18 веков «Хан-сарай»… Толпы любопытствующих день за днем жаждут увидеть бывшую резиденцию крымских ханов - единственный в мире образец крымско-татарской дворцовой архитектуры, что стоит на берегу речки Чурук-Су в горном ущелье в самом центре живописного Бахчисарая, и услышать легенду знаменитого «Фонтана слез». И вот экскурсоводы сбиваются с ног и с языка, в дождь и солнце водя туристов туда-сюда по мощеным тротуарам Ханского дворца, и в стужу и в зной без устали рассказывая одну и ту же историю о любви татарского хана к своей наложнице.
Дождавшись своей очереди, очередной экскурсовод ведет очередную группу мимо большой дворцовой мечети с двумя минаретами и бани «Сары-Гюзель», через обширное дворцовое кладбище с северным и южным дюрбе-мавзолеями 16 века, и указывает рукой на стоящий в отдалении особо искусный мавзолей, возведенный позднее, в 18 веке – это и есть захоронение возлюбленной хана Кырым-Гирея по имени Дилары-Бикеч. Согласно экскурсионной программе, он должен поведать историю любви безутешного хана к своей наложнице, умершей в далеком 1764 году.
Заинтересовав этим группу, экскурсовод затем заводит ее во внутренний дворик и подводит к тому, что считается «сердцем» дворца – к знаменитому «Фонтану слез», построенному в том же 1764 году. И вот уже подле него, под затаенные «охи» и «ахи» экскурсантов, он рассказывает романтическую легенду о вечной любви, отечественным символом которой вот уже как третий век является сие архитектурное чудо.
В этой красивой легенде, за время своего существования затронувшей не одно женское и мужское сердце, будет присутствовать грозный и великий хан Кырым-Гирей, что из «золотого века» правления крымско-татарских Гиреев, и его прекрасная, но гордая наложница Дилары-Бикеч. Экскурсовод сообщит, что науке неизвестно, кем была эта возлюбленная хана, затмившая красотой весь гарем и поплатившаяся за это жизнью: одни источники утверждают, что она была гречанка, другие – грузинка или абхазка, а третьи говорят, что она была польского происхождения.
Тут же экскурсовод сообщит, что согласно А.С. Пушнику, который и поведал нам всю эту историю в своей знаменитой поэме «Бахчисарайский фонтан», ее звали Марией и была она из знаменитого польского рода Потоцких, с далекими потомками которой поэт лично был знаком. Мол, вот от них-то он и услышал эту прекрасную легенду, прибыл взглянуть на сие чудо во время своей южной ссылки, а затем воплотил увиденное в стихах. Тогда экскурсовод скажет, что споры о том, кем же была на самом деле та наложница, не прекращаются и сегодня: одни солидарны с Пушкиным, другие – нет, но не категорически, а вероятностно.
«Впрочем, - подчеркнет экскурсовод, - это не столь важно, ибо она была той самой Дилярой (Марией), которая навсегда похитила сердце самого Кырым-Гирея!» Причем он особо подчеркнет, что не суть, кем же была эта прекрасная женщина, хотя весь 19 век с легкой руки Пушкина все были убеждены в ее польском происхождении, ибо этот фонтан был и сейчас остается памятником вечной любви…
О существовании версии о религиозном значении фонтана экскурсовод скорее всего ничего не скажет, зато трогательно опишет, как хан после смерти своей возлюбленной, которая предпочла затворничество его ложу, вызвал знаменитого зодчего Омера и сказал ему: «Сделай так, чтобы камень через века пронес мое горе, чтобы камень заплакал, как плачет мужское сердце».
Подытоживая свое захватывающее повествование, экскурсовод укажет на десять чаш Фонтана, сравнивая их с любящим сердцем самого хана, а переливающуюся воду - с его слезами, не прекращающими течь ни на минуту, и год за годом, чаша за чашей, становящимися все более и более обильными... И пока тронутая до слез публика будет рассматривать «плачущее» мужское сердце, он не замедлит процитировать романтическое стихотворение нашего классика, написанное по воспоминаниям от кратковременного посещения в 1820 году Ханского дворца:
Фонтан любви, фонтан живой!
Принес я в дар тебе две розы.
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слезы.
Твоя серебряная пыль
Меня кропит росою хладной:
Ах, лейся, лейся, ключ отрадный!
Журчи, журчи свою мне быль…
Тут экскурсовод сообщит, что вслед за Пушкиным, «Фонтан слез» был воспет и Адамом Мицкевичем, и Лесей Украинкой. Ну а если он захочет усилить впечатление, то процитирует и строки Анны Ахматовой, написанные уже в 1919 году:
Вновь подарен мне дремотой
Наш последний звездный рай —
Город чистых водометов,
Золотой Бахчисарай.
Там за пестрою оградой,
У задумчивой воды,
Вспоминали мы с отрадой
Царскосельские сады…
Затем экскурсовод сообщит восторженным слушателям, внезапно осознавшим свое приобщение к тайне любви, что «Бахчисарайская легенда» пользовалась огромной популярностью, и фонтан многократно был повторен в камне: его младшие «собратья» находятся в Малом Эрмитаже в Санкт-Петербурге и в охотничьем дворце Юсуповых в Коккозах, в Воронцовском дворце в Алупке и в «Виноградном саду» императорского имения в Ореанде в Крыму и все они – памятники вечной любви. А в завершении рассказа экскурсовод укажет на две свежие розы, которые, вслед за Пушкиным, отныне каждый день кладутся работниками музея в верхнюю чашу фонтана в знак романтического слияния двух сердец…
Воды «Фонтана слез» будут неспешно течь, заполняя своим тихим журчанием промежутки в рассказе экскурсовода; розы будут чудно благоухать… и экскурсанты замрут в восторге надежды, получив такое очевидное, вылитое в камне, свидетельство о существовании любви, да еще и вечной...
Судья: Тут явно что-то не так… Общественный обвинитель, ближе к делу! В чем суть вашего подозрения?
Общественный обвинитель: Здесь все не так, Ваша честь! Наше подозрение таково: здесь имеет место подмена изначального религиозного значения этого архитектурного шедевра на любовное – на примитивную легенду о вечной любви. И если это действительно так, то «Бахчисарайский фонтан» - это не просто красивая литературная выдумка, а литературно-исторический фейк. Также очевидно, что он был выдуман намеренно, с определенными целями.
«Не так» не с самим каменным «Фонтаном слез» – он безупречен и с архитектурной точки зрения, и с точки зрения своего значения – религиозного значения. «Не так» - с легендой о нем, неожиданно превращенном из древнейшего мусульманского, точнее, древнего суфийского религиозного символа в символ вечной любви. У каждого народа есть свой собственный миф о вечной любви, как, например, у итальянцев Орфей и Эвридика, у французов Тристан и Изольда, и как правило литературно оформленный. Но иное дело Бахчисарайский «Фонтан слез». Здесь речь идет не о простой литературной выдумке – а о фейке, недостоверном с исторической точки зрения и опошляющим религиозные ценности.
Да, этот фейк красиво и даже высоко-литературно оформлен нашим выдающимся поэтом, но «Бахчисарайский фейк» ничем не отличается от современных слезливых киносериалов типа «Великолепного века», где все – от декораций, до сюжета – вымысел. И это не нейтральный вымысел, а крайне нездоровый вымысел, потому что как минимум опошляет религиозные ценности, а как максимум подменяет их на чувственно-эмоциональные и утверждает «Любофф» смыслом человеческого существования. И если ранее предполагалось, что Бахчисарайский фонтан будет напоминать своей древней и сложной символикой о высших ценностях, то в нынешней интерпретации он говорит ну разве что об ушедшей любви…
Судья: У Вас имеются доказательства того, что сооружение, называемое сегодня «Фонтаном слез», изначально имеет религиозное значение и является мистическим символом?
Общественный обвинитель: Да, Ваша честь. Мы располагаем всей полнотой доказательств первоначального сугубо религиозного значения Бахчисарайского фонтана и они будут в свою очередь предъявлены Суду. И даже его сегодняшнее светское название - «Фонтан слез» - не имеет к нему никакого отношения: оно было дано ему одновременно с выдумкой легенды.
Судья: Каким образом эта подмена была осуществлена? Вы можете объяснить, кем и с какой целью была создана «Бахчисарайская легенда»?
Общественный обвинитель: Да, можем. Наше исследование привело к тому, что ныне мы знаем, кем и зачем был создан «Бахчисарайский фейк».
Более того, мы располагаем фактами, показывающими что фейк этот был создан намеренно и с весьма неприглядными целями – имиджевыми целями. А конкретно, речь шла об имидже одного из польских родов, после раздела Польши в условии российской реальности оказавшегося в крайне запутанном положении, причем это произошло как благодаря неблаговидному поведению его представителей, так и по причине их политических взглядов. И романтика вечной любви здесь совершенно ни при чем – все это не более, чем форма.
Судья: Если для создания «Бахчисарайского фейка» существовала столь серьезная мотивировка, то объясните же тогда, почему об этом так мало известно?
Общественный обвинитель: Ваша честь, на самом деле об этом хорошо известно. Однако проблема… в фигуре Пушкина, превращенного совместными усилиями наших историков, литературоведов, искусствоведов и краеведов в некую национальную «икону», к которой порой относятся с большим пиететом, чем даже к историческим фактам.
Очевидно, что зачастую в нашем национальном «Всё» не хотят видеть того, что не входит в концепцию «официального» пушкиноведения, а также не придают большого значения окружающим его фигурам и их мотивировкам. Так за деревом порой не видят леса: отечественная «икона» как бы «затмевает» всех. Сказанное же им если и не принимается за чистую монету, то объявляется высокохудожественным литературным вымыслом. Ну а что, если поэтом манипулируют – например, некая дама, и делает это намеренно: неужели и тогда мы будем воспринимать все написанное им за правду?! Что если за пушкинским литературным вымыслом стоит чей-то вполне корыстный интерес - неужели и тогда мы станем относится ко всему сказанному им с пиететом?!
Это особенно верно в случае с «Бахчисарайском фейком»: мы до сих пор не до конца понимаем ту подлинную мотивировку, с которой он был выдуман. Причем сам Пушкин о ней мог даже и не догадываться! При более внимательном рассмотрении становится очевидно, что легенда имеет совершенно иную направленность, чем кажется. А значит ее нельзя рассматривать вне породившего ее исторического контекста. Войти же в этот контекст мы сможем через биографии и анализ личностей тех, кто и создал «Бахчисарайскую легенду», а именно А.С. Пушкина и его хорошей знакомой и возлюбленной Софии Станиславовны Потоцкой-Киселевой.
Общественный обвинитель: Просим Суд общественного мнения выслушать доказательную базу по «Делу о Бахчисарайском фейке». Мы попробуем описать когда и, главное, почему он был создан подозреваемыми Пушкиным и Софией Потоцкой-Киселевой и предъявить Суду общественного мнения доказательства их причастности к «Делу».
Судья: Господин Прокурор, вам слово: огласите имеющиеся в вашем распоряжении исторические и литературоведческие факты.
Прокурор: Господа присяжные заседатели, господин судья! Имеющиеся в нашем распоряжении факты таковы:
Подозреваемый № 1: А.С. Пушкин и его роль в этом «деле».
Собственно говоря, в целом, биография Пушкина нас не будет интересовать, нам будет интересен лишь период его пребывания в Крыму в 1820 году. И не столько его «крымское творчество», сколько его отношение к Тавриде и к тому, что он здесь увидел. А для этого мы повторим, след в след, крымское путешествие Пушкина и вместе с поэтом пройдем пешком и проедем верхом по земле Тавриды, а также проплывем вдоль ее берегов, с целью понять, как, когда и почему на его пути возник Бахчисарайский фонтан. И в итоге ответим на вопрос: как его угораздило оказаться замешанным в истории с этим фейком?!
Кто-то точно подметил, что наше национальное «Все» прожило на земле Тавриды около месяца, а вот разговоров об этом событии оказалось более, чем на два века. Над этим изрядно потрудились отечественные литературоведы, краеведы и историки, и не столько потому, что особо выделяли именно его, столько потому, что Пушкина выделил И.В. Сталин, который к 100-летию смерти поэта в 1937 году повелел превратить того, «одного из» выдающих отечественных литераторов, в самого выдающегося – в национальную «икону». Так Пушкин из «гения» стал национальной «иконой», и все, к чему он прикасался, было объявлено священным. Появились заповедные «пушкинские места», в том числе и крымские, а одним из важнейших стал «Фонтан слез». Ну а литературно оформленная Пушкиным легенда о нем получила статус «де-факто» и «де-юре».
Притом сам Пушкин в Тавриду особенно-то не рвался и попал сюда совершенно случайно. В 1820 году за «дерзость» и «наглость» - а отнюдь не за прогрессивные политические взгляды, как в этом нас пыталось убедить советское литературоведение - 21-летний Пушкин нарвался на административное наказание: нечего было на генерала А.А. Аракчеева, весьма достойного и умного человека, коего справедливо можно считать «умом, честью и совестью» эпохи Александра 1, эпиграммы писать, да и много чего еще дон-жуанского творить. Предполагалось, что Пушкин отправится прямиком в Сибирь, но за него вступился его бывший учитель по Царско-Сельскому лицею - Н.М. Карамзин (1766-1826), и в итоге потерявший берега дозволенного опальный поэт поехал всего лишь в Екатеринослав, ныне Днепропетровск.
Южная ссылка нашего национального «все», длящаяся четыре года с 1820 по 1824 года, это совсем не то, что представляется при произнесении слова «ссылка» - он же вам не народоволец какой-то! Пушкинская ссылка – это лишь административная высылка в канцелярию Екатеринославского градоначальника на службу курьером, за которую поэт, кстати, получал жалование в размере… 1000 рублей – согласитесь, любопытная ссылка. Иначе говоря, Пушкин как «борец с общественной несправедливостью, страдающий от произвола властей в ужасающих условиях южной ссылки» - это миф, литературоведческий и исторический: ведь именно благодаря этому поэт смог и на Кавказе побывать, и месяц пропутешествовать по Тавриде.
А произошло это так: однажды после купания Пушкин заболевает лихорадкой, и в болезни и унынии проводит свои дни на окраине Екатеринослава, где его и обнаруживает давнишний лицейский друг, Николай Николаевич Раевский (1801-1843) - сын российского военачальника, героя войны 1812 года генерала Н.Н. Раевского (1771- 1829). Вот тогда-то Раевский-младший и приглашает своего приятеля присоединиться к его семье в поездке на Кавказ и в Крым, кою семейство предпринимало каждый год по причине слабого здоровья его сестер. И в мае 1820 года на двух каретах семья Раевских в составе 48-ми летнего генерала и его 19-ти летнего сына, а также двух совсем юных дочерей - плюс опальный поэт - выезжает в сторону Кавказа и Крыма и 15 августа 1820 года они уже пересекают Керченский пролив.
В принципе все это широко известные факты - спасибо пушкиноведению, ну а также И.В. Сталину, давшему тому «зеленый свет». Но факты-фактами – проблема же в их интерпретации... А вот тут есть нюансы, с которыми нам сложно согласиться, но которые принципиальны для «Бахчисарайской легенды».
Нога нашего отечественного «Все» коснулась земли Тавриды - начался крымский период его жизни, непродолжительный по времени, но названный одним из самых мощных в его творчестве. «С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма», – сообщает в письме брату Александр Сергеевич. Литературоведы подсчитали: всего поэт прошел, проплыл, проехал примерно около 800 км крымского пути, а свои впечатления выразил в более чем 30 произведениях и теперь, два века спустя, в Крыму образовалось более пятидесяти «пушкинских мест». А еще считается, что Крымский полуостров всего лишь за один месяц вдохнул в Пушкина такой творческий заряд, что его хватило на много лет вперед.
Это тем более странно, если принять во внимание признание самого Пушкина, содержащееся в его письме 1824 года к другу А.А. Дельвигу: «Растолкуй мне теперь… отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием? Или воспоминание – самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему?» Вначале же Крым ему не понравился: какое-то «Тмутараканское княжество»…
Да, через 10 лет после крымской поездки поэт напишет: «Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму», - но это скорее будет выражением сплина, хандры, чем желания обрести реальный «кусочек»…
Действительное же состояние Пушкина в Крыму можно описать одной фразой: «байроновский сплин». По-простому: меланхолия, хандра, но романтическая хандра с некой долей пренебрежения. Крым нашему национальному гению не особо «зашел» – и как бы не хотелось нашим искусствоведам, литературоведам и историкам представить сие иначе, земле Тавриды с ее горными тропами и небольшими жмущимися к горам татарскими деревушками, он со всей очевидностью предпочел бы лощеный паркет петербургских салонов и ручки прекрасных дам. Заворожило его ну разве что Черное море…
Да, а еще греческие развалины: возможно, наслышанный о греческом прошлом полуострова, Пушкин рассчитывал увидеть здесь нечто подобное греческим развалинам во всем тамошнем объеме – но, как оказалось, Крым – это не Древняя Греция и здесь скорее татарский след, чем греческий.
Реальное восприятие Пушкиным Крыма - это чистый «байронизм»: немного меланхолии, много пренебрежения и высокомерия и чуть романтики... Что же до его романтического описания Тавриды – то это скорее творческое воображение, необходимое для создания поэтических произведений, чем реальность восприятия. Отсюда такая разница между его письмами и заметками того периода и созданными позже на их основе стихотворными строчками - большинство лучших его «крымских» произведений было написано по окончании путешествия.
Началось все с того, что его крайне разочаровала Керчь, первая остановка на Крымской земле. Он жаждал найти тут величественные развалины гроба царя Митридата, следы грандиозного Пантикапея, а увидел, по его же собственному признанию, «груду камней, утесов, грубо высеченных», «следы улиц, заросший ров, старые кирпичи – и только». «Воображение мое спало; хотя бы одно чувство, нет!» – жаловался на Крым Пушкин в письме к тому же Дельвигу. Позже это же разочарование повторит и его Онегин, когда, не ожидая ничего хорошего:
Он едет к берегам иным,
Он прибыл из Тамани в Крым…
Феодосия, или «Кефа», как ее называет Пушкин вместо «Каффы», понравилась ему еще меньше, хотя по сравнению с той же Керчью она была в то время городом более развитым и обустроенным. К примеру, И.М. Муравьев-Апостол в своем «Путешествии по Тавриде в 1820 годе» так описывает этот город: «...опрятные прямые улицы, обширные чистые площади... набережная, усаженная молодыми деревьями и устроенная для прогулок» - но столичный щеголь воспринимает все иначе. И хотя Пушкин за два дня, что он провел в «Кефе» в гостеприимном доме местного градоначальника С.М. Броневского (1763-1830), наверняка видел и Золотой курган, и знаменитые турецкие бани, и руины генуэзских крепостей, и мечети, у него – сплошное разочарование: он видит Тавриду страной «запущенной» и «дикой».
Конечно, тогда Крым был малоосвоенной южной российской землей, почти концом российской географии – но все же не до такой степени, чтобы назвать ее «дикой»: греческая и татарско-турецкая культура все еще цвели здесь, хоть и отцветали. Прошло только 37 лет с момента присоединения Тавриды к Российской империи и остатки «Магометова рая» еще не были окончательно уничтожены.
Максимилиан Волошин, любивший всевозможные краеведческие изыски, писал о прошлом Крыма: «Под просторным и терпимым покровом Ислама расцветает собственная подлинная культура Крыма. Вся страна от Меотийских болот до южного побережья превращается в один сплошной сад: степи цветут фруктовыми деревьями, горы — виноградниками, гавани — фелюками, города журчат фонтанами и бьют в небо белыми минаретами… наступает золотой век Гиреев, под высоким покровом великолепной, могущественной и культурной Турции времен Солиманов, Селимов и Ахметов».
Да, в начале 19 века «золотой век» крымско-татарских Гиреев остался позади, и Крым уже не был прежним, как то признает и Волошин: «После присоединения, при Екатерине, Крым, отрезанный от Средиземного моря, без ключей от Босфора, вдали от всяких торговых путей, задыхается на дне глухого мешка…» - сказывалась торговая блокада полуострова Турцией со стороны Босфора, ну а Российская империя еще не оправилась полностью от войны 1812 года. Она всю Европу только что верхом проскакала, и ей явно было не до того, чтобы вплотную заняться новоприобретенным Крымом.
Однако до крымско-турецких войн было еще далеко, столичная знать стремительно обустраивалась в своих новых таврических имениях, явно предпочитая их своим новоросским имениям – Гагарины, Раевские, Потоцкие, Бороздины. Строились роскошные дворцы и особняки, разбивались великолепные сады и парки; из зарубежья выписывались садовники и оттуда же привозились всевозможные растения – чего только стоили усилия по обсаживанию полупустых в растительном смысле берегов Южного берега привезенными из Италии кипарисами и итальянской сосной! Угодья петербургской знати доходили до тысячи актов виноградников, масличных культур или же фруктовых садов; прокладывались дороги - а значит не все было плохо.
Но Пушкину скучно – и все тут! В принципе, наш отечественный гений обычно оживлялся лишь в дамском обществе, в его же отсутствии он мог обнаружить для себя лишь один источник вдохновения – южное море. И он заметно оживился во время переезда в Гурзуф, куда решился плыть на бриге "Мингрелия". Впервые в своей жизни ступив на борт военного корабля, Пушкин впечатлился настолько, что написал «Погасло дневное светило»:
Я вижу берег отдалённый,
Земли полуденной волшебные края;
С волненьем и тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньем упоённый...
Однако как только он ступает на землю – опять разочарование: Гурзуф или же Юрзуф оказался простой татарской деревней. Раевские остановились в чуть ли не в единственном в то время на всем Южном берегу здании европейской постройки – доме бывшего генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии герцога Э.О. де Ришелье (1766-1822) – человека именитого и выдающегося во многих отношениях. С 1814 года Ришелье – во Франции и дом стоит пустым и служит пристанищем для различных именитых гостей, прибывших в Гурзуф.
Там их ожидала оставшаяся часть семейства Раевских – мать Софья Алексеевна Раевская (1769-1844) и еще две старшие дочери. В этой кампании друзей Пушкину предстояло провести следующие три недели, приятно изменивших его отношение к Тавриде – именно потому, что появилось дамское общество…
На время Пушкин свыкается с Крымом и принимается играть в «лорда Байрона» и в литературном смысле, и в житейском, тем более что природные красоты тому весьма способствовали: «Проснувшись, увидел я картину пленительную, разноцветные горы сияли, плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополя как зеленые колонны стройно возвышались между ними; справа огромный Аю-Даг...» – так Пушкин описывает и одновременно романтизирует Гурзуфскую бухту в письме к Дельвигу. Но в действительности все обстоит вот так: «В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом…» - или же как Пушкин написал в одном из стихотворений, он «…над морем влачил задумчивую лень».
Одна из сестер, Е.Н. Раевская (1797-1885) вспоминала, что в Гурзуфе ее брат и Пушкин преимущественно читали Байрона. Здесь, вероятно, и были набросаны стихи в стиле «подражания Байрону»: «Нереида», «Редеет облаков летучая гряда». Здесь же родился «Кавказский пленник», посвященный Николаю Раевскому, а также «Дионея», «Кто видел край, где роскошью природы...», «Ненастный день потух; ненастной ночи мгла...» и, конечно же, вершина его крымских поэм - «Таврида»:
Одушевленные поля,
Холмы Тавриды, край прелестный,
Я снова посещаю вас...
Пью томно воздух сладострастья,
Как будто слышу близкий глас
Давно затерянного счастья…
Свои стихи Пушкин посвящал всем барышням Раевским. Исследователи его творчества выстроили множество версий, пытаясь понять, в кого же из них он был влюблён - и пришли к выводу что… во всех трех старших, и одновременно, и если поэт оказался не влюбленным в младшую Раевскую, то только по той причине, что той только 12 лет. А еще Пушкин и Раевский ходили в гости: например, к дальнему родственнику Раевских А.М. Бороздину (1765-1838) в его имение «Кучук-Ламбат» (ныне Утес).
Ну и конечно же в Массандру - к сестрам Софии Станиславовне и Ольге Станиславовне Потоцким, с которыми поэт познакомился еще во время трехлетней службы в Петербурге, в старшую их которых, Софию, он был влюблен. И именно это знакомство и эти массандровские визиты и положили начало «Бахчисарайскому фейку». Поэтому отсюда – поподробнее: «ларчик открылся...»
Юные Софья и Ольга Потоцкие росли в юго-западных владениях Потоцких - в Тульчине, но часть года проводили в Крыму, в Массандре. Вот туда-то Пушкин и стал наведывался и, скорее всего, именно здесь, в Массандре, старшая из сестер, София, и поведала поэту якобы семейную легенду о девушке из рода Потоцких, погибшей в гареме крымского хана, а также о «Фонтане слёз», поставленном в её честь в Бахчисарайском дворце
Итак, вот она, автор «Бахчисарайской легенды» - София Потоцкая. По крайней мере, так об этом свидетельствует сам Пушкин в «Отрывке из письма к Д.»: «К. (Киселева – фамилия Софии Потоцкой в замужестве – прим. автора) поэтически описывала мне его, называя "la fontaine des larmes" (Фонтан слез – пер. автора)». Именно Софию он и имел в виду, когда оправдываясь перед братом, писал, что многие места ему самому не нравящегося «Бахчисарайского фонтана»-поэмы «относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и глупо влюблен».
Пушкин успел приметить, что девушка эта отличалась особо сильным и пылким «поэтическим воображением». Да, она любила солнечный полуостров с его польскими виллами и памятниками ханской Тавриды, но еще больше она любила свой род и его предания, которыми безмерно гордилась. И, похоже, настолько, что могла их даже приукрасить – по крайней мере, наложить на видимые ею из окон Массандровской виллы крымские красоты и татарскую экзотику некую легенду об одной из представительниц их рода - Марии Потоцкой.
Мол, юная Мария отправилась морем в Каффу к дяде, но буря прибила судно к Очакову, и здешний паша отвез девушку к Кырым-Гирею. Хан долго добивался ее любви, но девушка оставалась горда и непреклонна. Далее, одна из жен хана, Зарема, из ревности умертвила ее, за что была утоплена в бассейне - вот она, «Бахчисарайская легенда». София, видимо, была настолько увлечена этой легендой, что даже придумала и название для Бахчисарайского фонтана - «Фонтан слез», что было призвано в ее юном сознании символически обозначать скорбь безутешного хана по «одной из Потоцких»…
Итак - «Фонтан слез» - это рассказ Софии своему воздыхателю, скорее всего, поведанный в романтическом расположении духа где-нибудь на увитой плющом тенистой террасе ввиду морской сини теплым солнечным днем. Представьте сами: вы молоды и хороши собой, вокруг море, солнце, на террасе божественно благоухают розы - все поет, журчит, шелестит и пахнет о любви - и тут перед вами откуда ни возьмись знаменитый поэт... да еще и на коленях стоящий и в вас влюбленный. Может, это он ради вас проделал столько миль по незнакомой земле в надежде припасть к ручке?! Чего только не наплетешь тогда тому…
Но вот вопрос: откуда София Потоцкая взяла эту легенду? Сегодня некоторые особо пылкие литературоведы пытаются нас убедить, что сия легенда - семейное предание, и юная девушка всего лишь навсего его пересказала Пушкину. Но для такого утверждения нужно не знать особенности менталитета российской знати: подобная легенда не могла быть рождена в роду Потоцких, даже если принять во внимание происхождения старшей Потоцкой – матери нашей юной Софии С.К. Потоцкой (1760-1822). Тем более, что согласно реально бытовавшим в то время семейным преданиям, Софья Константиновна совсем не низкого происхождения, а очень даже именита, хоть и не богата, и происходила из знатного рода Панталиса Маврокордато, который принадлежал к царской греческой семье, породнённой ах с самими с византийскими императорами! И именно такие легенды рассказывала сама Софья Константиновна-мать в столичных салонах и при королевских дворах Европы. Этому не особо верили, но принимали во внимание.
Можно почти что со стопроцентной уверенностью утверждать, что юная прелестница эту историю просто-напросто выдумала, возможно, переделав для этого одну из многочисленных похожих историй, так распространённых в восточном мире и бытовавших в татарской Массандре. Подобных – но все же не таких. А коль это так, то остается вопрос – что подтолкнуло ее к этому, неужели чистая романтика и опьяняющий южный воздух? Нет, воздух может быть и поспособствовал этому, не настолько же... Нам же представляется, что у нее была совершенно иная мотивировка и «Бахчисарайская легенда» была выдумана Софией Потоцкой с совершенно определенными целями. Но каковы же ее мотивы?!
У юной Софии Потоцкой не было необходимости скрывать происхождение ее матери – все это уже было сделано матерью самой, сделано великолепно и задолго до появления на свет дочки. Зато у нее была другая необходимость - необходимость отнюдь не романтического свойства! Но зачем, что ее двигало - об этом мы поговорим позже, когда будем подробно разбирать ее биографию и личность. Сейчас же мы скажем только одно: София не просто так взяла с Пушкина слово, что тот легенду сделает публичной – ей крайне важно было сделать эту легенду известной! Но почему?
Мы оставим интригу нераскрытой, но подчеркнем, что сия легенда –выдумка намеренная. Почему Пушкин на нее повелся? – Во-первых, потому что в прелестную юною Софию он был влюблен еще с Петербурга, и влюблен сильно. Во-вторых, потому что юная прелестница создала чисто «байроновский» образ, так соответствующий пылкому воображению Пушкина, а еще и его поэтическому стилю – Пушкину образ вечной любви не мог не понравиться. Такой сюжет был бы настоящей находкой и для самого Байрона.
Пушкин был столь очарован созданным Потоцкой образом «Фонтана слез», что дал слово опубликовать легенду. А дав тогда слово, он его сдержал, правда в 1824 году:
Исполню я твое желанье,
Начну обещанный рассказ...
Однако хотя обещание и было им выполнено, все же в 1820 году Пушкин успеет разочароваться в легенде Потоцкой - особенно, когда лично увидит «Фонтан слез» в Бахчисарае и услышит то, что о нем будут говорить в Ханском дворце. Но пока он еще в Массандре и горит желанием посетить Бахчисарай. Предположительно, именно поэтому когда Раевские наметили путешествие в глубь полуострова, было решено попасть в Симферополь через бывшую столицу Крымско-татарского ханства и сделать там большую остановку. И вот, 5 сентября 1820 года наше «все» вместе с мужчинами семейства Раевских верхом отправляется на запад Крыма.
Конное путешествие представлялось единственно возможным для визита в города центральной части полуострова - нормальных дорог даже по меркам первой четверти 19 века тогда на Южном берегу не было. Дороги были старыми татарскими или еще древнеримскими дорогами. Они то поднимались в гору, то спускались со скалистых круч, петляя среди деревенек и скал, и были такими узкими и извилистыми, что лошади временами едва пробирались, а всадники замирали от страха, проезжая через стремнины, ручьи, реки, ущелья и пропасти.
Вначале путники стали двигаться по старой татарской дороге вдоль Южного берега на Запад. Верхом добрались до мыса Мартьян, откуда поднялись к деревне Никита, проехали до Ай-Васили (ныне пригород Ялты). Спускаться же в Ялту не стали - в Ялте тогда была лишь пара десятков домов с разрушенной греческой церковью; предполагается, что Пушкин со спутниками Ялту просто не заметили.
В Алупке заночевали в простой и крошечной сакле - грандиозный дворец М.С. Воронцова будет построен много позже. На другой день проехали такой же маленький Симеиз, и уже от него по древней римской дороге стали подниматься в горы, выше, ближе к Яйле. Пройдя еще несколько километров высоко над уровнем моря – спасибо татарской дороге - начали подъем на Яйлу по вырубленной в скалах «Чёртовой лестнице» (Шайтан Мердвен), в течение многих веков служившей единственным путем, соединявшим горный и степной Крым с Южным берегом.
К этому моменту Пушкин уже почти полностью разочаровался в Тавриде: все населённые пункты этой части Южного берега оказались простенькими татарскими и греческими деревеньками, а для столичного же поэта все, что не особняки, которые в то время заканчивались в районе Массандры, воспринималось как дикое захолустье. Свои впечатления об этом Крыме Пушкин довольно подробно описывал в письмах к своему Дельвигу – и они совершенно иные, чем, например, на его лице, изображенном на картине И.К. Айвазовского 1899 года «А.С. Пушкин на вершине Ай-Петри при восходе солнца» или же на совместном полотне 1877 года И.К. Айвазовского и И.Е. Репина «Прощание Пушкина с морем»…
Проход по «Чёртовой лестнице» был таким узким, что верхом ехать было невозможно, а поэтому путешественники шли, держась за хвосты лошадей. Свидетельство самого Пушкина: «По Горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным, восточным обрядом. Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была береза, северная береза! Сердце мое сжалось: я начал уже тосковать о милом полудне, хотя все еще находился в Тавриде, где еще видел и тополи и виноградные лозы». Написанный здесь восторг на лице Пушкина – это все поздние мифы.
Во второй половине дня 6 сентября Раевские и иже с ними Пушкин прибыли-таки из Байдарской долины в Свято-Георгиевский монастырь, что у мыса Фиолент. К тому времени полностью обветшавшее здание Георгиевского храма было уже разобрано и в 1816 построен новый храм. Раевские и Пушкин посетили вечернюю службу в храме и остались на ночлег в кельях, прилепившихся к скале над морем – но и это особо не произвело впечатления на Пушкина. Его впечатляли другие боги и другие храмы, например, развалины древнегреческого храма богини Дианы, который он якобы нашел в окрестностях монастыря - увиденное он выразил в стихотворении «К чему холодные сомненья».
Наутро, 7 сентября, они направились в сторону бывшей столицы Крыма Бахчисарая, минуя Севастополь и двигаясь по Екатерининской дороге. Перед путниками, ехавшими верхом, открывались живописные и таинственные виды «пещерных городов», но Пушкину было не до красот - где-то по дороге его снова одолела лихорадка. Да и сам Бахчисарай поразил поэта только вначале, неожиданно показавшись из-за поворота нудной степной дороги. Ну а дальше он совсем захандрил.
Единственным въездом в город тогда служили заросшие мхом полуразвалившиеся ворота со скрипучими железными затворами. Удручающее впечатление производили и «гнилые воды» Чурук-Су – главной реки города. Ну разве что Бахчисарай оказался настоящим восточным городом с узкими проулками и двухэтажными домиками за глинобитными стенами.
Жизнь города сосредотачивалась на единственной улице, плотно заставленной лавками и мастерскими – не город, а настоящий базар - тут было чему порадоваться, тем более, что спутникам Раевского посчастливилось попасть туда к началу осеннего мусульманского праздника Байрам с его старинными татарскими играми, конными состязаниями и обрядами. Много позже образы отсюда Пушкин будет использовать при написании «Кавказского пленника», но сейчас же он не впечатлен, и предпочитает кровать в бывшем Ханском дворце, который в начале 19 века служил пристанищем для знатных путешественников.
Но и тут – опять разочарование: дворец необитаем, последний хан Шахин-Гирей покинул Бахчисарай в 1784 году. А ещё в 1736 году «Хан-сарай» сильно пострадал от пожара, ну а при Г.А. Потёмкине в 1784–1787 годах во дворце были проведены ремонтные работы, связанные с подготовкой к приезду в Крым Екатерины II в мае 1787 года. Реконструкция оказалась неудачной - дворец хотели сделать более европейским, и тем самым нарушили его аутентичность. Пушкин был весьма огорчён запущенным видом дворца и поначалу категорически не хотел его осматривать.
И вдобавок ко всему ему предоставили для ночлега безвкусно раскрашенную европейскую комнату с камином и позолоченными потолками. Убранные во французском стиле, эта и подобные ей реконструированные помещения остались с переделки дворца, где в нарушение мусульманских обычаев на стенах были развешаны картины с изображениями человеческих лиц. Но в остальных залах все было в полном порядке - на персидских коврах стояли низкие диваны и столики, инкрустированные перламутром… И Пушкин все же прошелся по ним в сопровождении Раевского, сетуя на общую обветшалось и запущенность. Он писал: «NN почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище, но не тем в то время сердце полно было: лихорадка меня мучила».
Возможно, по причине болезни Бахчисарайский фонтан не произвел на Пушкина никакого впечатления. А возможно, из рассказа Софии Потоцкой он представлял себе нечто грандиозно-романтическое: красиво бьющие в высоту струи воды, мраморные чаши... Однако Бахчисарайский фонтан оказался небольшой плоской резной мраморной плитой, на которую были помещены в шахматном порядке небольшие чаши, по которым из небольших отверстий стекала вода. А еще он был ржавым: «Вошел во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат».
Романтический образ фонтана, созданный его возлюбленной, таял прямо у него на глазах, как дым...
Тем более, что ни о какой Марии Потоцкой здесь слыхом не слышали. Возможно, Пушкин и спрашивал своего проводника по дворцу о ней – но никакого подтверждения так и не получил, кроме прямо обратного – мавзолей, из которого к приезду Екатерины II фонтан был перенесен, принадлежал Диляры-Бикеч - женщине, жившей в Ханском дворце в эпоху хана Кырыма Гирея (1758-64 или 1768-69). Из ее имени очевидно, что та имела титул «Бикеч», т.е. занимала высокое официальное положение распорядительницы в иерархии ханского дворца – скорее всего, она была супругою хана, а значит свободолюбивой наложницей Марией Потоцкой быть ну никак не могла.
Юная прелестница его обманула – и очевидно, Пушкин это понял тут же. По легенде, увидев фонтан, Пушкин положил на Фонтан слёз белую и красную розы, которые с тех пор и кладутся туда служителями музея. Считается - как символ вечной любви между двумя, но скорее всего сие было… разочарованием от ловушки, подстроенной ему барышней, взявшей с него слово поведать о «Фонтане слез».
И как же поэту быть? Ведь еще в Массандре он обещал своей возлюбленной переложить легенду на стихи! А тут еще Байрон, светлый лик которого не давал Пушкину покоя. Напомним, что у Байрона имелся целый цикл восточных поэм, написанных под влиянием путешествия на Восток в 1813-1816 годах: «Корсар», «Абидосская невеста» и другие… И он выбирает сдержать слово, хотя никогда – ни до написания, ни тем более после – свою поэму он не любил…
И вот уже через некоторое время Бахчисарайский фонтан изображается поэтом уже не ржавым и плоским, а самым что ни на есть романтическим:
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слезы.
Твоя серебряная пыль
Меня кропит росою хладной:
Ах, лейся, лейся, ключ отрадный!
Журчи, журчи свою мне быль…
Ну а через четыре года им создается целая поэма – знаменитый «Бахчисарайский фонтан»…
Я посетил Бахчисарая
В забвенье дремлющий дворец…
В пустых покоях и садах;
Играют воды, рдеют розы,
И вьются виноградны лозы,
И злато блещет на стенах.
Я видел ветхие решетки,
За коими, в своей весне,
Янтарны разбирая четки,
Вздыхали жены в тишине.
Я видел ханское кладбище,
Владык последнее жилище.
Сии надгробные столбы,
Венчанны мраморной чалмою,
Казалось мне, завет судьбы
Гласили внятною молвою…
«Ларчик захлопнулся…»
Гордая Мария, Зарема, грозный хан, вечная скорбь – знакомые нам с детства пушкинские образы… Со времени появления этих героев в «Бахчисарайском фонтане» историки и литературоведы все говорят о них и все спорят, роются в архивах и выдвигают новые версии, решая: было - не было?
Но, может, все проще: одна юная девушка с весьма горячим воображением, но четким намерением, придумала, а один влюбленный в нее поэт в угоду ей написал. О чем он сам говорит в ноябре 1823 года в письме из Одессы П.А. Вяземскому: «Вот тебе, милый и почтенный Асмодей, последняя моя поэма... Если эти бессвязные отрывки покажутся тебе достойными тиснения, то напечатай... Припиши к Бахчисараю маленькое предисловие или послесловие - если не для меня, так для Софьи Киселевой». Здесь все сказано.
«Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины» - в оправдание свое писал Пушкин редактору альманаха «Полярная звезда» А.А. Бестужеву(1797-1837), первым выразившим сомнение в ее историчности и даже логичности.
Да, Пушкин знал, что легенда о Марии Потоцкой уязвима и не выдерживает никакой критики. Недаром он интересовался «Путешествием по Тавриде в 1820 годе» Муравьева-Апостола. Ознакомившись с этим трудом, опубликованным в 1823 году в Петербурге, поэт сильно расстроился: там не было ни намека на Марию Потоцкую… а ему так хотелось бы, чтобы легенда, рассказанная ему прелестницей, оказалась ну хоть чуть-чуть историчнее.
Создавая поэму, Пушкин уже знал, что это недостоверная и даже курьезная история. Однако поэт лишь литературно оформил то, что София Потоцкая выдумала. До окончательного же оформления «Бахчисарайского фейка» было еще далеко – для этого понадобились другие, а именно литературоведы, краеведы, историки, искусствоведы, экскурсоводы, экскурсанты и читатели - те, кто писал, слушал, говорил об Бахчисарайском фонтане как о символе вечной любви. И тем не менее начало было положено тогда, в далеком 1820 году, в Крыму…
Наше путешествие по «пушкинской Тавриде» или же по крымским следам «Бахчисарайского фейка» заканчивается.
После Бахчисарая пребывание Пушкина на земле Тавриды подходило к концу. Далее путь путешественников лежал в Симферополь, где их дожидалась женская часть семьи Раевских, и 8 сентября Раевские и Пушкин добрались до столицы Таврической губернии. Все пребывание поэта в Симферополе для историков и биографов расплывчато – нет ни точной даты приезда, ни точной даты отъезда на службу. По предположениям, Пушкин прожил в Симферополе от пяти до десяти дней, скорее всего, у местного гражданского губернатора Баранова (1793-1821)
Но суть не в том, а в том, что путешествие его явно не задалось - Пушкин болел и пребывал в унынии. Возможно, он скорее с облегчением, чем с действительной грустью отравился на материковую Россию: или через Перекоп, или через Евпаторию. Кроме того, была надежда, что на новом месте ссылки, в Кишинёве, ему будет лучше, чем на прежнем…
Возможно, мы сильно заблуждаемся, считая так, и поэт покидал Крым в глубокой тоске, и рыдал... Тем не менее, как бы ни старались отечественные историки и литераторы изобразить это иным, но все, что действительно и всецело понравилось Пушкину в Крыму – это было семейство Раевских… «Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посреди семейства почтенного Раевского. Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душой; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12-го года; человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества... Все его дочери - прелесть, старшая - женщина необыкновенная... друг мой, любимая моя надежда увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского», – пишет он позже брату Льву.
С Тавридой у него все было неоднозначно - их роман не завязался… Как, впрочем и с Софией Потоцкой. Любопытно, но похоже, что и Таврида не столь уж однозначно его провожала: гостивший в те же дни в Симферополе литератор Гавриил Гераков вспоминал: «За обедом у Баранова были два шалуна С.-Петербургских; говорили такой вздор, что все рады были, когда они уехали». Кто же мог быть этими шалунами из Петербурга, как ни Пушкин и Раевский-младший!
И вот, попрощавшись не столько с горами и морем, сколько с горячо любимыми Раевскими, Пушкин, бритый наголо после болезни и в татарской тюбетейке, полубольной едет на новое место ссылки.
Через шесть лет Пушкину будет разрешено вернуться в столицу, но в Крым он больше не приезжал.
Судья: Анализ литературного творчества и биографии Пушкина не входит в состав нашего дела. Так что, господин Прокурор, сделайте вывод по существу дела.
Прокурор: Ваша честь, начало «Бахчисарайскому фейку» положило путешествие Пушкина в 1820 году в Крым, результатом которого, помимо всего прочего, и стало литературное оформление через четыре года услышанной им здесь легенды-фейка в поэму «Бахчисарайский фонтан». Когда Пушкин писал поэму, он уже знал, что легенда курьезна и недостоверна исторически, и даже противоречит реальным фактам.
Однако персональное участие Пушкина в деле «Бахчисарайского фейка» ограничивается именно этим: литературным оформлением. Сам поэт впоследствии считал «Бахчисарайский фонтан» одним из своих наихудших произведений.
Судья: Очевидно, что Пушкин, по причине своего увлечения прекрасным полом, в очередной раз попался – попался на столь глупейшей выдумке, за которую ему самому впоследствии было стыдно.
Прокурор: Совершенно так, Ваша честь. Осмелимся сказать, что в определенном смысле Пушкина использовали, навязав с определенными целями свой вымысел. О реальных же целях манипуляции, как и об их подлинных причинах, он не знал.
Судья: И тем не менее, опубликовал. Общественный обвинитель, ответьте: было ли понятно Пушкину, когда он рассматривал Бахчисарайский фонтан или же читал о нем, что перед ним не любовный «Фонтан слез», а религиозный символ с мистическим значением?
Общественный обвинитель: Очевидно, что нет, Ваша честь. Пушкин не был религиозным человеком во всей полноте этих слов. Его «Бог» – это скорее поэтический образ, чем реальность. Увы, для него много более «божественны» женские головки и талии… Также осмелимся предположить, что даже если бы ему рассказали о подлинной религиозной символике Фонтана, он бы это даже не воспринял.
Судья: Незнание закона – в данном случае религиозного – не снимает ответственности. Значит, определенная ответственность за опошление религиозных символов и на нем…
Общественный обвинитель: Согласен, Ваша честь. Свою ответственность, хоть и в значительно меньшей степени, Пушкин разделяет с Софьей Потоцкой.
Судья: Хорошо. Итак, следующий подозреваемый она, Софья Станиславовна Потоцкая?
Прокурор: Да, Софья Станиславовна Потоцкая-Киселева. Судя по имеющимся у нас данным, вся полнота ответственности за фейк лежит на ней. Можно сказать и так, что Софья Потоцкая в определенном смысле использовала Пушкина, попросив того опубликовать ее выдумку. Для этого у нее имелись серьезные мотивы. Таким образом «Бахчисарайский фейк» - это не обычная романтическая выдумка впечатлительной молодой девушки - отнюдь, - все гораздо серьезнее.
В мотивировку Потоцкой оказался включен целый сектор проблем, с которыми к этому времени столкнултось семейство Потоцких: сложности взаимодействия польской и российской знати после раздела Польши; непростое отношение к известным польским родам, принявшим пророссийскую ориентацию в самой Польше; ну а также значительные финансовые, межличностные проблемы внутри семьи Потоцких, выразившиеся в целом ряде публичных скандалов.
Для того, чтобы все это стало понятным, нам необходимо подробно рассмотреть ее биографию.
Подозреваемая № 2: Софья Станиславовна Потоцкая-Киселева.
…Продолжение – в Части № 2.
Часть вторую читайте:
В Яндекс Дзене
В Вконтакте