Вход мы нашли не сразу. Такие вещи не любят, когда их находят.
Весна выдалась шумной: лёд трещал, вода поднималась, рабочие ругались на всё подряд, включая погоду и начальство. И вот в один из таких дней одна из свай «провалилась» чуть глубже, чем должна была.
Это был наш шанс.
Спускались ночью. Не потому что тайна (хотя и поэтому тоже), а потому что днём там работали люди, и объяснять им, зачем мы лезем под фундамент, было бы… сложно.
Под Невой оказалось сухо. Вот это сразу не понравилось. Вода сверху, а здесь — ни капли.
Стены — гладкие. Металл, но не тот, к которому мы привыкли. Без швов, без заклёпок. Как будто его не ковали, а… вырастили.
Лампы светили тускло, но этого хватило, чтобы увидеть главное.
Механизм.
Он не выглядел как машина в привычном смысле. Скорее, как огромный, сложный узор из колец, пластин и… чего‑то, чему я до сих пор не могу подобрать слово. Всё это тихо гудело, как будто спало и видело сны.
— Живой, — прошептал кто‑то из наших.
— Не живой, — отрезал Костян. — Рабочий.
Я подошёл ближе. Провёл рукой по поверхности. Она была холодной, но… отзывчивой. Словно почувствовала прикосновение.
И в этот момент механизм чуть изменил звук.
Незаметно. Почти вежливо.
Но мы все это услышали.
И поняли: он не сломан. Он ждёт.
Старые записи не врали. Это была не просто машина. Это было сердце системы, которая могла менять среду вокруг себя. Воду, тепло, энергию.
Город над нами — для неё был просто… нагрузкой.
— Если запустим, — тихо сказал Костян, — Петербург станет самым сильным городом в мире.
— А если нет? — спросил я.
Он посмотрел на меня, и впервые за всё время в его глазах не было уверенности.
— Тогда мы никогда не узнаем, — ответил он.
И вот это, честно говоря, звучало ещё страшнее.