Лариса Рейснер (1895—1926)
«Самая красивая женщина революции» — так называли Ларису Михайловну Рейснер (1895—1926), день рождения которой — 13 мая. Сын писателя Леонида Андреева Вадим Андреев вспоминал: «Не было ни одного мужчины, который бы прошёл мимо, не заметив её, и каждый третий — статистика, точно мною установленная, — врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе. Однако на улице никто не осмеливался подойти к ней: гордость, сквозившая в каждом её движении, в каждом повороте головы, защищала её каменной, нерушимой стеной». Писатель Юрий Либединский (1898—1959) отмечал «необычайную красоту её, необычайную потому, что в ней начисто отсутствовала какая бы то ни было анемичность, изнеженность, — это была не то античная богиня, не то валькирия древнегерманских саг…»
Но, разумеется, Лариса Михайловна была известна не только красотой. «С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина». (Л. Троцкий). И немалый литературный талант, добавим мы очевидное. «О ней надо вспоминать для вкуса к жизни», — говорила знавшая её писательница Лидия Сейфуллина.
А, в общем, едва ли не всё в её биографии было необычно, выходило из общего ряда. Вот только некоторые штрихи...
Такой она была в детстве:
1. Её отец был монархистом, известным профессором-юристом. Получил степень доктора философии за «Трактат о Божественном происхождении царской власти». Потом — ещё до революции — стал марксистом, переписывался с Лениным. Как изящно выражался позднее его зять Карл Радек: «Из юриста-консерватора и монархиста отец выработал в себе республиканца и социалиста». «Умные живые глаза маленькой девочки замечали многое. Она видела Бебеля, весёлого Карла Либкнехта, с которым часто встречался профессор Рейснер... На всю жизнь запомнила Лариса, как она ходила в гости к старой «тётушке Либкнехт». О дымящемся кофейнике, который появлялся на столе во время этих посещений, о сладком пироге, которым потчевала её «тётушка», — она рассказывала, как будто это было вчера».
1915—1920. Фото В. Шабельского
2. В 1915—1916 годах Лариса вместе с отцом из своих средств выпускали литературный журнал «Рудин» (вышло 8 номеров), который ставил своей целью «клеймить бичом сатиры, карикатуры и памфлета всё безобразие русской жизни». Насколько можно понять, название журнала было позаимствовано у Тургенева, Рудин — это фамилия главного героя его первого романа, «лишнего человека» вроде Онегина и Печорина, который в конце концов погибал с красным знаменем в руке на парижской баррикаде июня 1848-го.
Радек: «Они закладывают последнее, чтобы получить средства на издание журнала «Рудин», начать борьбу с предателями международной солидарности. Только политическим одиночеством семьи Рейснеров, отлично известным охранке, объясняется возможность появления подобного журнала. Иначе достаточно было бы беспощадно злых карикатур на Плеханова, Бурцева и Струве, чтобы его прикрыли. Борьбу с цензурой и с материальными затруднениями вела девятнадцатилетняя Лариса, и она же вела в журнале идейную борьбу блестяще отточенными стихами и острыми саркастическими заметками. Но эта борьба должна была кончиться. Как всякая война, она требовала денег, а денег не было. Когда уже нечего стало закладывать, журнал прекратил своё существование».
Фото 1918—1921 годов
3. Незадолго до революции у Ларисы был роман с поэтом Николаем Гумилёвым. Она была близка к кругу акмеистов. Радек: «Лариса находилась в то время под непосредственным влиянием Леонида Андреева. Этот крупный писатель-индивидуалист был не только её учителем в литературе, но и влиял на её духовное развитие. Но он не мог отклонить её от избранного ею пути. Ни он, ни поэты кружка «акмеистов» — как Гумилёв, — влиявшие на неё со стороны формы».
Леонид Андреев (1871—1919), автор романтического «Рассказа о семи повешенных». Но закончил он как поклонник адмирала Колчака
Николай Гумилёв (1886—1921). Обаяние поэта основывалось не столько на внешних данных, сколько на силе воли и твёрдости характера. И, конечно, поэтическом таланте
Радек: «В 1914 году, когда все эти поэты превратились в Тиртеев империалистической бойни, она, как и отец её, не колеблясь ни минуты, решительно выступают в защиту международного социализма».
Василий Шухаев (1887—1973). Портрет Ларисы Рейснер. 1915. Художник явно увидел в Рейснер новую Мону Лизу
4. Потом были революция и гражданская война. Писатель Всеволод Вишневский рассказывал: «Когда она пришла к нам, матросам, мы ей сразу устроили проверку: посадили на моторный катер-истребитель и попёрли под пулемётно-кинжальную батарею чехов. Даём полный ход, истребитель идёт, мы наблюдаем за «бабой». Она сидит. Даём поворот. Она: «Почему поворачиваете? Рано, надо ещё вперёд». И сразу этим «покрыла». С того времени дружба. Ходили в разведку. Человек показал знание, силу. Мы сначала не верили: «Пришла какая, подумаешь!»
Андрей Алёшин (род. 1980). Лев Троцкий, Фёдор Раскольников, Лариса Рейснер на штабном пароходе «Межень» в 1918 году. 2019
Потом Лариса стала одним из прообразов женщины-комиссара из «Оптимистической трагедии» Вишневского. Не единственным, но, возможно, главным. Хотя там матросская «проверка» выглядит жёстче: матросы пытаются толпой изн*силовать женщину-комиссара. Она стреляет в одного из насильников, убивая его наповал, и спрашивает остальных: «Ну, кто ещё хочет попробовать комиссарского тела?». А потом говорит: «Вот что. Когда мне понадобится — я нормальная, здоровая женщина, — я устроюсь. Но для этого вовсе не нужно целого жеребячьего табуна…». Фраза насчёт «комиссарского тела» стала крылатой или, как теперь говорят — мемом.
Евгения Гатилова (1921—2021). Скульптура «Комиссар флота» («Лариса Рейснер»). 1969
5. А вот как Лариса Михайловна описывала своё посещение Зимнего дворца в первые часы после Октября: «Там, где жили цари последние пятьдесят лет, очень тяжело и неприятно оставаться. Какие-то безвкусные акварели, бог знает кем и как написанные, мебель модного стиля «модерн»… Какие буфеты, письменные столы, гардеробы! Боже мой! Вкус биржевого маклера «из пяти приличных комнат» с мягкой мебелью и альбомом родительских карточек. Очень хочется собрать весь этот пошлый человеческий хлам, засунуть его в царственный камин и пожечь всё вместе во славу красоты и искусства добрым старым флорентийским канделябром».
Словамии про флорентийский канделябр она намекала на знаменитый «костёр тщеславия», устроенный монахом-аскетом Савонаролой во Флоренции 7 февраля 1497 года из предметов роскоши.
Однако саму Ларису Рейснер часто упрекали в чрезмерно роскошном стиле жизни, особенно в разорённом войной Петрограде. Лариса вышла замуж за командующего флотилией мичмана-большевика Фёдора Раскольникова. Надежда Мандельштам вспоминала: «Особняк, слуги, великолепно сервированный стол». В то время это было нетипично для большевиков, старавшихся придерживаться скромных дореволюционных привычек. Поэт В. Рождественский рассказывал: «Лариса жила тогда в Адмиралтействе. Дежурный моряк повёл по тёмным, гулким и строгим коридорам. Перед дверью в личные апартаменты Ларисы робость и неловкость овладели нами, до того церемониально было доложено о нашем прибытии. Лариса ожидала нас в небольшой комнатке, сверху донизу затянутой экзотическими тканями... На широкой и низкой тахте в изобилии валялись английские книги, соседствуя с толстенным древнегреческим словарем. На низком восточном столике сверкали и искрились хрустальные грани бесчисленных флакончиков с духами и какие-то медные, натёртые до блеска, сосуды и ящички... Лариса одета была в подобие халата, прошитого тяжёлыми нитями...» Принимая гостей в роскошных апартаментах, Лариса Михайловна говорила: «Какое безобразие эта лепка, позолота – вкус нашего предшественника адмирала Григоровича. Всё надо отделывать заново»… В то же время ей приписывают слова, которые были призваны оправдать сам образ жизни на широкую ногу: «Мы строим новое государство, мы нужны, наша деятельность – созидательная, а поэтому было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достаётся людям, стоящим у власти».
6. Потом Лариса Рейснер с мужем оказалась далеко от красного Петрограда... в Афганистане! Ведь они в 1921-м представляли большевиков в афганском эмирате! Что ж, таково было её жизненное правило: «Никогда не жить на месте. Лучше всего — на ковре-самолёте».
А это уже Рейснер-литератор. Из её описания афганского гарема:
«А вот и гарем. Крохотный дворик, на который выходит много дверей. За каждой дверью — белая комната, расписанная павлиньими хвостами, убранная сотнями маленьких чайников, которые стоят в нишах парочками, один большой и один маленький, совсем как голубь с голубкой. И в каждой комнате живёт женщина-ребёнок, лет тринадцати-четырнадцати, низкорослая, как куст винограда. Все они опускают глаза и улыбку прикрывают рукой. Их волосы заплетены в сотню длинных чёрных косичек. Они бегают по коврам босиком, и миниатюрные ногти их ног выкрашены в красный цвет. Лукавые и молчаливые, эти бесенята в жёлтых и розовых шальварах уселись вокруг меня, потом придвинулись, потрогали своими прохладными ручками, засмеялись и заболтали, как птицы. Кажется, мы очень друг другу понравились. В общем, они — очаровательнейшее вырождение из всех, какие мне пришлось видеть».
В Афганистане. 1921–1923
Ещё из афганских впечатлений:
«В маленьких восточных деспотиях всё делается из-под палки. Слон несёт бревна, потому что его колют за ухом острием анка; солдат глотает пыль, обливается потом в своём верблюжьем мундире, съёживается, как сморчок, под лучами беспощадного солнца, а зимой пухнет от холода и голода, подгоняемый хлыстом и кулаком; палка устраивает в одну ночь сады на голом и мёртвом поле, убирает для праздника флагами, коврами и фонариками какую угодно нищету... При помощи этой же палки Амманула-хан решил сделать из своей бедной, отсталой, обуянной муллами и взяточниками страны настоящее современное государство, с армией, пушками и соответствующим просвещением, нечто вроде маленькой Японии, — железный милитаристический каркас со спрятанной в нём, под сетью телеграфных и телефонных проволок, первобытной, хищной душой. [...] Эмир — большой человек, настоящий герой азиатского Возрождения».
Аманулла-хан (1892—1960) — эмир, затем король Афганистана с 1919-го по 1929 год. Рассказывали, что однажды на заседании совета старейшин он публично снял чадру со своей жены Сорайи Тарзи, что считалось едва ли не преступлением. Его супруга превратилась в светскую даму, участвовавшую в общественной жизни
«Революция на Востоке приходит, как женщина — с закрытым лицом и вся, с головы до ног, завёрнутая пёстрой тканью предрассудков и стеснительных узаконений».
1922. Лариса Рейснер (в светлом платье) с французским послом, его женой и сотрудниками советского посольства на Празднике независимости Афганистана
7. Описание выступления танцоров на празднике перед эмиром:
«Их позвали плясать перед трибуной эмира — человек сто мужчин и юношей, — самых сильных и красивых людей границы, среди которых голод, английские разгромы и кочевая жизнь произвели тщательный подбор. Из всех танцоров только один казался физически слабым, — но зато это был музыкант, и какой музыкант! В каждой клеточке его худого и нервного тела таится бог музыки — неистовый, мистический, жестокий. Дело не в барабане, который своей возбуждённой дрожью зажигает воинственных кочевников в пляске, а в полузакрытых глазах, в нетрезвой, страшной бледности лица, в напряжении всего тела, которое прикасается то к одному, то к другому ряду танцующих, как раскалённый смычок к струнам древнейшей скрипки. Самый танец — душа племени. Он несётся высокими скачками, как охотник за добычей. Он раскачивается из стороны в сторону, встряхивая головой в длинных черных волосах, колдует и опьяняется. Пляска бьётся, как воин в поле, умирает, как раненый, у которого грудь разорвана пулей того сорта, которым в Пенджабе и Малабаре бьют крупного зверя и — повстанцев. Наконец танец побеждает и любит с протянутыми вверх руками, радостно, на лету, как орлы в горах, как люди на старых греческих вазах. Таков танец, но ещё богаче и смелее песня. [...]
«Англичане отняли у нас землю, — поёт певец, — но мы прогоним их и вернём свои поля и дома».
Всё племя повторяет рефрен, а английский посол сидит на пышной трибуне, бледнеет и иронически аплодирует. «Мы сотрём вас с лица земли, как корова слизывает траву, — вы нас никогда не победите». Тысячи глаз следят за англичанами: вокруг певцов стена молчаливых, злорадно улыбающихся слушателей. «К счастью, не все европейцы похожи на проклятых ференги, — есть большевики, которые идут заодно с мусульманами». И толпа смеётся, рокочет, теснится к трибунам».
В Афганистане. 1921–1923
Рейснер: «Армия воспитывается в жесточайшем религиозном фанатизме. За нарушение поста, за глоток воды и корку хлеба, проглоченную солдатом после томительного учения под тропическим солнцем, его подвергают позорному публичному наказанию. Виновный должен проехать через весь город верхом на осле, лицом к хвосту, причём народ и конвоиры подвергают его побоям, плюют в лицо, поносят самыми отборными ругательствами. Во время 30-дневного поста солдаты и вообще трудовое население пьяно от голода, жажды и жары».
«У придворных кислые лица. Властелин, с которым вообще шутки плохи, содрал с них новенькие европейские костюмы, заставил облечь жирные, трепещущие складками животы в колючую и топорную машин-хане — ткань, вырабатываемую первой и пока единственной кабульской фабрикой. На последней охоте, развеселясь, со своей ярко-красной усмешкой взял и вырезал ножницами из кокетливых английских костюмов придворных огромные лохмотья. Министр просвещения уехал домой, прикрывая носовым платком голое колено. Были и другие прорехи, менее пристойные. Всё это очень напоминает московских бояр, возвращавшихся с царёвой пирушки в старинные свои домы, кто с урезанной бородой, кто без пол на кафтане. В конце концов ножницы укрепили любовь двора ко всему национальному, — сорокапудовых франтов не узнать сегодня в спартанском одеянии цвета песка, верблюжьей шерсти и помёта».
В Афганистане. 1921–1923
А это зарисовка гостей из фашистской Италии в Афганистане:
«Эти молодцы во фраках, рослые, с утюгообразными тяжёлыми лицами, на которых, как следы чего-то раздавленного, пятна глаз и рта, не лицемерят, не делают вид, что им стыдно, не говорят ненужных слов, не щадят и сами не запросят пощады у стенки. Когда слышат слово «парламент», «конституция» Или «народное представительство», то как-то по-животному хмыкают из-под бальных рубашек и сочувственно, с пониманием, смотрят на нас: «Вы, дескать, с этим покончили».
О России говорят с удивительным, циничным уважением, и тогда руки с большими, плоскими и чистыми ногтями тихонько начинают играть на скатерти от желания поскорее схватить за глотку единственного достойного противника. Весь мир, кроме этого СССР, лежит для них в пропасти невыразимого презрения, как добыча сильных, как трусливое и лицемерное стадо, из которого, с торжествующим рычанием, можно и должно выхватить самых жирных баранов, чувствуя на волчьих зубах их сентиментальный запах, их шелковистую интеллигентскую шёрстку, давясь их блеянием на тему о том, что «сила не есть право». Не говоря уже о классе неимущих, лежащем далеко внизу и сбрасываемом вниз, под откос, прикладами и жандармскими сапогами всякий раз, когда он обнаруживает преступное желание выбраться наверх. Эти — вне закона и пока в счёт не идут. Встречи с нами ждут, как неизбежного, после чего у мира останется только один хозяин. Найдя красное знамя Советов на этой окраине Азии, к которой с другой стороны вплотную пододвинулась Англия, они явились посмотреть на большевиков, вежливые и любопытные, с шерстью, которая против воли стала дыбом на волчьих загривках. В дверях граф повернул свое тяжелое лицо и сказал с улыбкой: «С такими противниками, как большевики, мне приятно будет встретиться на баррикадах».
8. В годы перестройки было написано немало всякого о Советском Союзе. Было бы удивительно, если бы не прилетело и Ларисе Рейснер. Например, Юрий Борев, автор сборника исторических анекдотов «Сталиниада», посвятил ей такие строки (думаю, на основании написанного выше нетрудно оценить их достоверность):
«Первой женой Раскольникова была Лариса Рейснер. Она полагала, что муж не сможет справиться без неё с той ответственной дипломатической миссией, которая ему поручалась. Когда Раскольников стал послом в Афганистане, Рейснер перед королевским приёмом сказала мужу: «Ты, Федя, молчи, я сама буду всё говорить, а то ты хорошо не сможешь». И она приветствовала короля сама:
— Ваше императорское величество, я в восторге от вашего мужества и других достоинств. Я хотела бы, чтобы мой сын был во всех этих качествах похож на вас.
— Это можно сделать, — сказал великодушный король».
9. Позднее Лариса Михайловна разошлась с Раскольниковым, и её новым мужем стал другой известный большевик Карл Радек. Троцкий: «Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции... Она всё хотела видеть и знать, во всём участвовать. В несколько коротких лет она выросла в первоклассную писательницу. Пройдя невредимой через огонь и воду, эта Паллада революции внезапно сгорела от тифа в спокойной обстановке Москвы».
Лариса Рейснер с Карлом Радеком (1885—1939) и его дочерью Софьей Радек (1919—1994)
Причиной болезни стал беспечно выпитый Рейснер стакан сырого молока. Карл Радек: «Она пала не в борьбе с буржуазией, не тогда, когда она так часто смотрела в глаза смерти, а в борьбе с природой, которую она так страстно любила. Тяжело больная, с последним проблеском сознания, она радовалась солнцу, лучи которого посылали ей прощальный привет. Она говорила о том, как хорошо будет ей в Крыму, куда она поедет по выздоровлении, и как приятно будет, когда её измученная голова наполнится свежими мыслями. Она обещала, что будет бороться за жизнь до конца, и она отказалась от борьбы лишь тогда, когда окончательно потеряла сознание».
«Зачем было умирать Ларисе, великолепному, редкому, отборному человеческому экземпляру?» — риторически спрашивал журналист Михаил Кольцов. Писатель Варлам Шаламов замечал: «Молодая женщина, надежда литературы, красавица, героиня Гражданской войны, тридцати лет от роду умерла от брюшного тифа. Бред какой-то. Никто не верил. Но Рейснер умерла. Я видел её несколько раз в редакциях журналов, на улицах, на литературных диспутах она не бывала... Гроб стоял в доме печати на Никитском бульваре. Двор был весь забит народом — военными, дипломатами, писателями. Вынесли гроб, и в последний раз мелькнули каштановые волосы, кольцами уложенные вокруг головы. За гробом вели под руки Карла Радека...»
1926, 12 февраля. У погребальной колесницы Ларисы Рейснер. Москва, Никитская улица близ дома № 8 («Дом Печати»). В центре в очках — распорядитель похорон Борис Волин (1886—1957), справа от него — Карл Радек
В некрологе журнала «Красная нива» о ней говорилось: «Ей нужно было жить и нужно было помереть где-нибудь в степи, в море, в горах, с крепко стиснутой винтовкой или маузером в руках, ибо она отличалась духом искательства, неугомонной подвижности, смелости, жадности к жизни и крепкой воли. Этот воинствующий дух, не щадя себя, она отдала революции».
Посвящённый Л. Рейснер номер журнал «Красная нива» за 28 февраля 1926 года
10. В заключение — ещё один очерк Ларисы Рейснер, напечатанный в «Известиях» 27 января 1924 года под заголовком «Завтра надо жить, сегодня — горе»:
«В Колонном зале лежит мёртвый Ильич, и мимо него день и ночь проходит Россия.
Это могло случиться не сегодня, а пять лет назад, когда истеричная баба вогнала свои пули в этот огромный, угловатый череп, в котором думало и пульсировало будущее пролетарской России… Не мог Ленин тогда умереть, — революция, в те дни ещё молодая, свалилась бы вместе с ним… Чудом были все эти годы неслыханного труда, ни разу или почти ни разу не прерывавшегося для отдыха. Считали — так и полагается: над Кремлёвской стеной гаснут к утру и вечером зажигаются белые огни; приходят и уходят вереницы людей. Приходят озлобленными, больными внутренней неуверенностью, сбитые с толку; уходят насыщенными, знающими, зачем, как и куда, уходят, разнося по России кусочки его бессонного мозга, а Ленин где-то там сидит всегда.
Владимир Серов (1910—1968). Похороны В.И. Ленина. 1962—1964
А болезнь уже сидела в нём, потихоньку умерщвляла огромные и нежные клетки мозга, одолевала стенки сосудов сухим и ломким панцирем склероза. Сколько раз он рвал на себе верёвки, потихоньку накинутые, потихоньку затянутые болезнью. Вырывался из лап паралича, стегал омертвелую свою память кнутами воли, пинками подымал с земли в изнеможении упавшее сознание, и два раза отброшенный ударами в детство, два раза из него вырастал в гиганта: учился говорить, терял одну область восприятия за другой и завоёвывал их назад…
Неоткуда было ждать помощи… Сотни лабораторий разлагают и снова спаивают элементы живого вещества… в каком-то безымянном углу сидит человечек и, не торопясь, подходит к тайне тайн, к загадке всего живого. Изобретатель, ты опоздал! Ленин заплатил жизнью за революцию, которую вынес на своих плечах… Теперь он уходит в землю, как ушли под знамёнами им введённые в мировые битвы Либкнехты и Роза, Свердлов и Рид, и тысячи наших солдат, съеденных тифозной вошью, и другие тысячи, замёрзшие вдоль великой сибирской магистрали, и тысячи тысяч, высушенные голодом и штабелями лежащие от Нижнего до Астрахани.
Ильичу предстоит теперь долгая, может быть, бесконечная жизнь. Он будет вставать со всякой подымающейся революцией, будет умирать со всякой сломленной».