Санкт‑Петербург начала XVIII века — это не город. Это спор человека с природой, где человек пока проигрывает по очкам, но делает вид, что всё идёт по плану. Болото чавкает, ветер свистит, рабочие мрут, как мухи, а Пётр стоит, смотрит и говорит: «Будет стоять».
И, что характерно, стоит.
Я тогда был младшим в гильдии, а значит — самым занятым и самым виноватым. Звали меня Егор, и официально я числился «алхимиком третьего разряда», что звучало гордо, но на деле означало: таскай железо, держи лампу и не лезь, куда старшие уже полезли и пожалели.
Гильдии как бы не существовало. Никаких табличек, никаких уставов. Только подвал на Васильевском острове, где пахло не серой, как ожидается от алхимии, а маслом, металлом и слегка подгоревшими амбициями.
Мы не варили философский камень. Мы считали нагрузки на сваи, проектировали водоотводы и иногда собирали устройства, от которых даже сам Пётр начинал улыбаться так, будто ему снова двадцать и он только что разобрал часы, чтобы посмотреть, как они устроены.
Нас терпели. Потому что мы были полезны.
Но это была только верхушка.
Настоящая причина, по которой гильдия держалась вместе, лежала под Невой. И я сейчас не про ил или старые якоря.
Когда‑то, задолго до всех наших царей, до татар, до варягов, существовала цивилизация, которая решила, что природу можно не просто понять, а… переписать. Закончилось это, как обычно, плохо. Цивилизация исчезла, оставив после себя обломки и инструкции, которые, к счастью или к несчастью, уцелели.
Мы были теми идиотами, которые эти инструкции читали.
И по одной из них под Невой лежал механизм. Не храм, не идол, не «чудо». Машина. Огромная, сложная и до безобразия опасная.
Пётр думал, что строит город.
Мы знали: он строит крышку.
И если всё пойдёт по нашему плану — крышку можно будет приподнять.
Вопрос был только один: а надо ли.
Продолжение следует...