Вера проверила телефон в седьмой раз за десять минут. Экран загорался послушно, как дрессированная собака.
18:42. Ничего.
Ни сообщения. Ни пропущенного. Ни даже дурацкого уведомления из магазина косметики, которое в другой день её бы раздражало, а сейчас доказало бы, что связь работает. Нынче никогда не знаешь, когда сеть отрубят.
Вера положила гаджет экраном вниз на кухонный стол.
Выдержала четыре секунды.
Пять.
На шестой — снова взяла. Пусто.
Она резко выдохнула и открыла переписку с Кириллом.
Последнее сообщение было от неё.
«Ты сегодня приедешь?»
Отправлено в 15:17.
Прочитано в 15:18.
И всё. Три с половиной часа тишины.
Три с половиной часа, за которые можно было закончить рабочий отчёт, забрать Лёню из школы, купить продукты, приготовить ужин, проверить математику, включить стирку.
Вместо всего этого Вера за эти три с половиной часа успела раз двадцать разбиться вдребезги и снова собрать себя по кусочкам.
Сначала она решила, что он на совещании.
Потом — что рядом жена.
Потом — что он за рулём.
Потом — что он специально молчит, потому что вчера она опять «давила на него».
Потом — что он прочитал и понял: всё, хватит. Надоела. Решил бросить её по-английски.
Потом — что, может, случилось что-то страшное.
А потом снова — что рядом жена.
Вера ненавидела это слово. Жена.
Оно было ужасное, раздражающее. Как и сама эта женщина (по мнению Веры и её подруг).
Жена могла позвонить ему без повода.
Жена могла внезапно спросить: «Ты где?»
Жена могла позвать его куда-то, а Кирилл срывался и ехал.
Жена могла положить свою зубную щётку рядом с его щёткой и не думать, что это что-то постыдное и запретное. Просто потому что имела право на это.
А Вера имела право только ждать.
— Мам?
Вера вздрогнула так, будто её поймали на краже.
В дверях кухни стоял Лёня. Девятилетний, худой мальчишка с тёмной чёлкой, которая торчала в разные стороны. На нём была школьная рубашка, вся мятая после учебного дня, и спортивные штаны, которые он надел сразу, как пришёл домой.
В руках он держал тетрадь.
— Что? — спросила Вера резче, чем хотела.
Лёня замер.
— Ты сказала, после ужина математику проверишь.
— Я сказала — после ужина. Ты ужинал?
— Нет.
— Ну и чего пришёл тогда? Видишь, мама занята.
Он посмотрел на плиту.
На плите стояла кастрюля с гречкой. Рядом — сковородка с куриными котлетами из кулинарии. Вера купила их по дороге домой, хотя утром обещала себе приготовить нормальную еду.
Обещания были её слабым местом.
Она легко давала их себе, Лёне, бывшему мужу Андрею, даже маме. И почти всегда нарушала.
Только обещания, данные Кириллу она почему-то хранила бережно. Как драгоценности. И старалась всегда исполнить. Потому что за ним — хоть в пекло, хоть в ледяное озеро.
— Я могу сам себе положить, — тихо сказал Лёня.
— Ну положи.
— А ты будешь?
— Лёнь, ну не начинай, пожалуйста. Отстань.
— Я просто спросил.
— Я не хочу есть.
Лёня кивнул. Он всегда так кивал, когда хотел сделать вид, что всё нормально.
Этот кивок Вера знала.
Он был не детский. Слишком взрослый для девятилетнего мальчика. Как будто он заранее соглашался не мешать, не просить, не требовать, не быть лишним.
Вера почувствовала неприятный укол где-то под рёбрами.
И тут же снова посмотрела на телефон.
Пусто.
Лёня заметил.
Конечно, заметил.
Дети вообще замечают всё то, что взрослые так старательно прячут.
— Это по работе? — спросил он.
— Что?
— Ну телефон. Ты всё время смотришь. Это по работе?
Вера открыла рот и почему-то не смогла сразу соврать.Хотя обычно умела.
Умела сказать Андрею: «Я задержалась у Светки», когда была с Кириллом в машине у реки.
Умела сказать маме: «Просто устала», когда три ночи подряд плакала в подушку после его игнора.
Умела сказать самой себе: «Я ничего не разрушаю, у них там давно всё плохо».
Взяв себя в руки, она всё же выдавила:
— Да, — сказала она после паузы. — По работе.
Лёня снова кивнул.
— А папа сегодня звонил.
Вера напряглась.
— Тебе?
— Да.
— И что сказал?
— Спросил, как дела. Сказал, что в субботу заберёт меня на тренировку. И что купил мне перчатки.
— Какие ещё перчатки?
— Вратарские.
— У тебя уже есть.
— Они маленькие.
Вера хотела сказать: «Конечно, папа у нас молодец, папа покупает перчатки, папа хороший». Но вовремя прикусила язык.
Андрей и правда был хорошим. Это раздражало сильнее всего.
Если бы он пил, изменял, орал, унижал, можно было бы рассказывать подругам: «Я ушла, потому что больше не могла терпеть всё это». Можно было бы красиво страдать, получать сочувствие и считать себя брошенной жар-птицей воскресший из пепла.
Но Андрей не пил. Не орал. Не изменял.
Он просто любил её так, как умел: спокойно и надёжно.
Оплачивал ипотеку. Менял резину на её машине.
Сидел с Лёней, когда у неё случались авралы на работе.
Покупал лекарства и продукты.
Звонил её маме, если та просила помочь с компьютером.
И даже после развода не сказал ни одного плохого слова при ребёнке.
Вот только Вере рядом с ним в какой-то момент стало невыносимо тесно и душно.
Будто её поставили в комнату с тремя обогревателями, закрыли окна и сказали:
— Ну вот же, живи. Здесь безопасно. Чего не нравится?
А ей хотелось не безопасности и этой.. душноты..
Ей хотелось, чтобы за ней приехали ночью и отвезли в лучшую гостиницу города.
Чтобы не могли без неё жить.
Чтобы смотрели так, будто она не жена в домашней футболке, а женщина, из-за которой можно всё потерять.
Кирилл так и смотрел. Сначала.
Вера помнила их первую встречу слишком хорошо.
Корпоративная презентация, душный зал отеля, кофе в бумажных стаканчиках. Она тогда ещё была замужем. На пальце кольцо, в сумке список продуктов, в голове мысль: надо не забыть купить Лёне цветную бумагу.
Кирилл стоял у окна и разговаривал с кем-то из партнёров. Высокий, уверенный, в тёмно-синем костюме. Не идеально красивый, как Бред Питт. Но из тех мужчин, рядом с которыми женщины начинают поправлять волосы и подкрашивать губы.
Он посмотрел на неё один раз. Потом второй.
Потом подошёл и сказал:
— Вы так смотрели на этот кофе, будто тоже очень хотите попробовать. Угостить вас?
Вера рассмеялась. Не потому что было смешно. А потому что давно никто не замечал, как она смотрит.
С Андреем они к тому времени уже жили как хорошие соседи. У них был общий ребёнок, общие счета, общая квартира, но почти не было общих целей и желаний.
А Кирилл умел создавать ощущение, что весь мир состоит из её желаний. И что они важнее всего.
— Мам, ты чего задумалась?
Вера моргнула.
Кухня вернулась на место. Гречка. Котлеты. Тетрадь. Сын.
Телефон!!! Пусто.
— Ничего. Ешь давай.
Лёня взял тарелку, сам насыпал гречку, положил котлету. Сел напротив.
Вера смотрела, как он ест, и вдруг с раздражением подумала, что он чавкает.
Хотя он не чавкал. Просто жевал слишком громко. И также громко требовал её внимания и присутствия.
А она сейчас не могла быть рядом.
Она вся была там, в сером окне переписки, где рядом с именем «К.» не появлялось ни «печатает», ни «был в сети».
— Мам, нам завтра в школу надо принести проект.
— Какой еще проект?
— По окружающему миру. Я говорил.
— Когда?
— Вчера.
— Лёня, ну ты издеваешься?
Он опустил вилку.
— Я говорил.
— Ты не говорил.
— Говорил. Ты сказала: «Угу, потом посмотрим, сделаем».
Вера закрыла глаза. Она вспомнила это «угу».
Вчера Кирилл должен был приехать «буквально на час». Она с утра ходила как заряженная. Купила вино. Надела чёрное бельё, хотя сверху были обычные джинсы и свитер. Сделала укладку, которую якобы было не заметно.
В семь вечера он написал: «Малыш, не получается. Дома цирк. Я тебе завтра всё объясню».
Малыш.
Она ненавидела, когда он так писал, отменяя встречи. Слово было ласковое, а внутри от него всё сжималось в комок. Как будто оно было… унизительным.
В этот момент Лёня действительно что-то говорил про поделку. Да. Но ей было наплевать на это.
Она сидела вчера на диване, смотрела в одну точку и ждала, что Кирилл напишет ещё что-нибудь. Что-то важное. А об остальном — подумает потом.
Вот это «потом» наступило. Теперь Лёнька сидел напротив неё и смотрел виноватыми глазами.
— Ладно, — сказала Вера. — Что за поделка?
— Семейное дерево.
В кухне стало тихо. Даже холодильник будто перестал гудеть.
— Что?
— Семейное дерево. Надо фотографии, имена, кто кому кем приходится. Можно нарисовать, но лучше фотки.
Вера усмехнулась.
— Прекрасно.
Лёня сразу напрягся.
— Можно просто я, ты и папа. И бабушки.
— Конечно. У нас же идеальная семья для семейного дерева.
— Мам…
— Что «мам»?
— Я не виноват.
Эти три слова привели её в чувство. Вера посмотрела на сына.
Он сидел с вилкой в руке. Маленький ещё. Несмотря на длинные ноги и новые кроссовки какого-то огромного для девятилетки размера.
Маленький.
И правда не виноват.
Ни в том, что его мать влюбилась в женатого мужчину.
Ни в том, что отец однажды нашёл в её телефоне переписку.
Ни в том, что в их квартире потом три дня стояла такая тишина, будто кто-то умер.
Андрей тогда не кричал. Хотя лучше бы кричал.
Он просто положил телефон на стол и сказал:
— Давно?
Вера стояла у окна. В халате. С мокрыми волосами.
Лёня спал в соседней комнате.
Она могла соврать.
Могла сказать: «Это ничего не значит». И броситься к нему, плакать, просить, цепляться.
Но внутри вдруг поднялась странная, почти радостная волна. Вот оно. Сейчас всё решится.
Сейчас Андрей наконец станет не спокойным, не правильным, не удобным. Сейчас он ударит кулаком по стене, скажет: «Ты моя жена», запретит, удержит, вытащит из этой ямы. Покажет ей, что не может без неё.
А он только повторил:
— Давно?
И Вера, глядя ему в глаза, сказала:
— Достаточно, чтобы ты меня ненавидел.
Она сама до сих пор не знала, зачем сказала именно так. Наверное, хотела сделать больнее. Проверить, есть ли у него внутри огонь.
Огонь был. Но не тот, который она ждала.
Андрей побледнел и покрылся мурашками, как человек, которому резко стало холодно. Потом кивнул. Взял ключи от машины и вышел.
Через неделю он сказал, что подаёт на развод.
Формально ушёл он. Но Вера знала: дверь открыла она.
— Мам, ну не надо, — тихо сказал Лёня.
Вера вынырнула из своих мыслей на кухню.
— Что не надо?
— Злиться.
И тут телефон завибрировал.
Один короткий звук.
Вера схватила его так быстро, что Лёня даже отдёрнулся.
На экране было имя: Кирилл
Сердце бухнуло вниз, потом вверх, потом отрикошетило куда-то в горло.
Сообщение было короткое.
«Сегодня тоже не получится. Позже объясню»
Вера перечитала. Не сегодня. Позже объясню.
Ни «прости». Ни «скучаю». Ни «люблю».
Даже «малыш» не написал в этот раз.
Она почувствовала, как лицо становится горячим.
Она набрала ответ:
«Ты издеваешься?»
Стерла.
Набрала снова:
«Я весь день ждала»
Стерла.
«Дело в жене?»
Стерла.
«Мне надоело»
Посмотрела на эти два слова и почти рассмеялась. Надоело.
Если бы надоело, она бы не сидела сейчас на кухне с пересохшим ртом и не ждала, что он увидит её боль через экран.
Она ничего не отправила. Положила телефон.
Лёня смотрел на неё.
И вот это стало последней каплей.
Взгляд сына: осторожный, испуганный, слишком понимающий.
— Что ты смотришь? — сорвалась Вера.
Лёня вздрогнул.
— Ничего.
— Нет, смотришь. Сидишь и смотришь своими глазами тупыми.
— Я просто…
— Что просто? Думаешь, я не вижу? Ты как отец. Молчишь, молчишь, а потом смотришь так, будто я во всём виновата.
Лёня медленно положил вилку.
— Я не думаю так.
— Думаешь.
— Мам, я просто спросил про поделку.
— Поделки, ужины, тренировки, перчатки! — Вера сама слышала, что кричит, но остановиться уже не могла. — У меня тоже есть жизнь, понимаешь? Я не только мама! Я не могу всё время быть удобной для тебя!
Лёня сжал губы, прямо как его папа, когда не хотел сказать лишнего.
И это разозлило её ещё сильнее.
— Не делай так.
— Как?
— Вот так. Не молчи демонстративно.
— Я не делаю демонстративно ничего.
— Конечно. У вы с папой никогда ничего не делаете. Вы все хорошие. А я плохая.
— Я этого не говорил.
— Но подумал!
— Мам…
— Что мам? Что надо тебе?!
Лёня встал из-за стола. Тарелка осталась почти полной.
— Я пойду в комнату.
— Конечно, иди! У нас же все уходят, когда им что-то не нравится!
Она сказала это и тут же поняла, что сказала не ему. Не сыну.
А кому-то другому. Андрею. Кириллу. Отцу.
Всем мужчинам, которые когда-либо закрывали за собой дверь.
Лёня застыл на пороге. Плечи у него стали совсем узкими.
— Я не ухожу, — сказал он тихо. — Я просто иду в комнату.
Вера осталась стоять посреди кухни.
С телефоном в руке. Она ждала, что сейчас вот-вот придёт облегчение. После крика же всегда должно приходить облегчение.
Но пришла лишь всепоглощающая тишина, та самая, которую она ненавидела больше всего.
Вера села на стул. Открыла переписку с Кириллом.
Он был в сети пять минут назад. Пять. То есть после отправленного ей сообщения он больше не заходил.
Может, ждал, что она напишет?
Может, боялся?
Может, ему было всё равно?
Вера уставилась на его аватарку: кусок плеча в белой рубашке, руль машины, солнце на стекле. Лица не видно. Он почти нигде не показывал лицо. Говорил, что «так спокойнее».
Кому спокойнее? Его жене?
Вера снова открыла переписку. Пальцы сами набрали: «Я так больше не могу»
Она долго смотрела на эти слова и наконец отправила. Сердце сразу забилось чаще.
Словно она не сообщение отправила, а прыгнула с крыши и теперь ждала, раскроется парашют или нет.
Одна галочка. Две. Прочитано.
Вера перестала дышать.
На экране появилось:
Кирилл печатает…
Она наклонилась ближе. Будто от этого он напишет быстрее.
Господи, ну пусть напишет уже хоть что-то: «Я люблю тебя», «Потерпи», «Я завтра приеду». Пусть скажет любую ложь, только не молчтит.
Наконец пришло:
«Не начинай. У меня правда сложный день»
Вера закрыла глаза.
Вот и всё. Всё что он мог ей сказать.
Вера вдруг вспомнила, как в детстве ждала отца. Ей было семь. Мама сказала:
— Папа обещал заехать в воскресенье. Только ты не настраивайся особо.
Но как не настраиваться, если папа обещал?
Вера с утра надела розовую кофту с вышитой клубникой. Расчесала волосы. Сама нашла белые колготки, хотя они кололись. Села у окна.
Мама сначала мыла посуду.
Потом разговаривала по телефону.
Потом сказала:
— Вер, отойди от окна. Простынешь.
Но Вера не отходила.
Папа всегда приходил неожиданно. В этом была его магия. Он мог появиться в дверях с шоколадкой, подхватить её на руки, закружить и сказать:
— Ну что, моя принцесса, скучала?
И она забывала всё. Как он не пришёл в прошлый раз. Как мама плакала на кухне. Как бабушка говорила: «Не жди ты его, дурочка».
Она ждала.
Но в тот день он не приехал, как и частенько до этого.
Позвонил вечером. Мама взяла трубку, молчала, потом сказала:
— Понятно.
И положила.
— Папа не сможет приехать? — спросила Вера.
— Не сможет.
— А когда сможет?
Мама посмотрела на неё устало и зло.
— Когда захочет, тогда и сможет.
Вера тогда не заплакала.
Она просто сняла розовую кофту, аккуратно сложила на стул и решила: в следующий раз надо нарядиться еще лучше. Тогда папа точно приедет!
А еще на надо задавать лишних вопросов и обижаться. Тогда, может быть, он захочет приезжать почаще. .
Телефон снова завибрировал.
Вера открыла глаза.
Кирилл: «Я завтра наберу. Не накручивай себя»
Она тихо рассмеялась.
Не накручивай.
Как будто это она всё придумала. Как будто это она была жената и два года говорила: «Мне нужно время».
Вера резко встала, подошла к раковине, включила воду, потом выключила, потом снова включила. .
Ей хотелось что-нибудь разбить: тарелку, чашку, свою голову.
Из комнаты Лёни донёсся какой-то звук. Как будто он уронил книгу или что-то тяжелое.
Вера замерла. На кухонном столе лежала его тетрадь по математике. Задача про яблоки, груши и два ящика, написанная кривоватым почерком.
На обратной стороне тетради нарисован маленький вратарь в воротах. Ниже написано карандашом, почти незаметно. «Мама всегда злая»
Вера сначала не поняла. Прочитала ещё раз и осела на диван, очень медленно. В груди стало пусто.
Она хотела встать, пойти к сыну, обнять, сказать: «Прости меня». Но не пошла. Потому что для этого надо было признать, что он прав.
А признать — значит увидеть себя не несчастной женщиной, которая ждёт любви, а взрослым человеком, который делает больно ребёнку.
Это было слишком. Телефон снова загорелся. Вера вздрогнула, но это был не Кирилл.
Андрей. Она долго смотрела на имя бывшего мужа, потом резко ответила.
— Да?
— Привет, — сказал Андрей. Голос ровный, немного усталый. — Лёня дома?
— Дома.
— Он мне написал, что не может найти бабушкину фотографию (моей мамы) для семейного дерева. У меня есть несколько. Могу привезти.
Вера молчала.
— Вер?
— Да. Привези.
— Всё нормально?
Она почти сказала: «Да», но вместо этого вдруг спросила:
— Андрей, ты меня ненавидишь?
На том конце стало тихо.
— С чего ты взяла?
— Просто ответь.
Он вздохнул.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это ничего не изменит.
Вера закрыла глаза. Вот за это она и злилась на него. Слишком правильный, слишком хороший.
— А если бы изменило?
— Вер, я не хочу сейчас это обсуждать.
— Конечно.
— Не начинай.
Она усмехнулась.
Сегодня все мужчины решили сказать ей одно и то же.
— Я просто спросила, — сказала она.
— Я понял.
— Ты в субботу заберёшь Лёню?
— Да. В десять. Если тебе удобно.
— Удобно, — сказала Вера.
— Хорошо. Тогда сейчас завезу фотографии. Спокойной ночи.
— Андрей.
— Да?
Она хотела спросить: «Ты всё ещё любишь меня?» Просто ей нужно было знать, что хоть кому-то нужна.
Но вместо этого сказала:
— Ладно. Пока.
— Пока, Вер.
Он отключился первым. Вера положила телефон на стол, в квартире было тихо. Она встала и пошла к комнате сына, дверь была приоткрыта.
Лёня сидел на полу, вокруг него лежали карандаши, фотографии, лист картона. Он рисовал дерево. Ствол получился толстый, неровный. Внизу были три кружочка.
Мама. Папа. Лёня.
Над ними — бабушки и дедушки. Вера заметила, что он не нарисовал линию между ней и Андреем. Только две отдельные линии к себе.
Он почувствовал её взгляд и поднял голову.
— Я сам начал делать, — сказал быстро. — Не ругайся.
Вера присела на корточки.
— Я не буду ругаться.
Лёня смотрел недоверчиво. Она протянула руку, хотела поправить ему челку, но он чуть заметно отстранился. Совсем чуть-чуть. Другой бы не заметил, но Вера заметила.
И это маленькое движение оказалось страшнее любого скандала.
— Лёнь, — сказала Вера. — Прости меня.
Он пожал плечами.
— Ничего.
— Я правда не хотела на тебя кричать.
— Угу.
— Просто… у меня был тяжёлый день.
Лёня опустил глаза. И Вера поняла: он ей не верит.
Она села рядом на пол.
— Давай помогу с деревом?
— Я почти сделал.
— Можно я хотя бы фотографии вклею?
Он кивнул. Вера достала с полки старую коробку. Фотографии там лежали вперемешку: Лёня в роддоме, Андрей с младенцем на руках, она сама с огромным животом, Новый год, море, первый класс.
Она взяла одну фотографию и застыла. На ней они втроём сидели на пляже. Лёне года четыре. Андрей обнимает её за плечи. Она смеётся.
Вера не помнила этот момент.
Совсем. Как будто счастье было, а она его пропустила, потому что ждала чего-то яркого и другого.
Внезапно телефон завибрировал в кухне. Вера услышала. Лёня тоже. Они оба замерли.
Лёня не сказал ни слова, просто опустил голову и начал закрашивать ствол коричневым карандашом.
Вера смотрела на его тонкие пальцы и милую макушку.
Телефон снова завибрировал и ей захотелось срочно убежать на кухню. Вера ненавидела себя за это, но всё равно встала.
— Я сейчас, — сказала она.
Лёня не поднял головы.
— Угу.
Она вышла на кухню.
На экране было два сообщения.
Кирилл:
«Ты обиделась?»
Она смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри неё снова поднимается знакомая волна надежды. Глупой, жалкой, унизительной надежды.
Он написал. Значит, помнит. Ему не всё равно.
Вера закрыла лицо ладонью. Она не написала ответ, но и телефон не отложила.
Просто стояла, держа его двумя руками.
И где-то внутри, в самом тёмном, стыдном месте пульсировали слова: Выбери меня. Ну выбери меня.