«Товарищ Сталин, разрешите мне умереть»
Ноябрьским вечером 1942 года в кремлевском кабинете повисла тяжелая тишина. Зинаида Ермольева только что закончила доклад о положении в Сталинграде и теперь стояла навытяжку, ожидая вердикта. Сталин медленно прохаживался вдоль стола с потухшей трубкой в руке.
— Вы понимаете, товарищ Ермольева, что если холеру не остановить — фронт рухнет?
— Понимаю, товарищ Сталин.
— И вы готовы лететь туда лично?
Женщина выдержала паузу. Ей было сорок четыре. За плечами — два десятилетия в науке, сотни спасенных жизней, десятки публикаций. И один эксперимент, о котором до сих пор ходили легенды.
— Разрешите мне умереть, если потребуется, — ответила она. — Но препарат будет.
Верховный посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом и молча кивнул. Через двое суток транспортный самолет с тремя ящиками лабораторного оборудования и единственной женщиной на борту взял курс на пылающий Сталинград.
Так начиналась операция «Холера» — возможно, самая секретная и отчаянная битва Второй мировой войны.
Девочка, которая дружила со смертью
Удивительно, но великие ученые редко выходят из благополучных семей. Зинаида Ермольева родилась в 1898 году на крошечном хуторе Фролов под Новочеркасском, в семье казачьего офицера. Когда ей не исполнилось и двух лет, отец умер. Мать, Александра Гавриловна, осталась с пятью детьми и мизерной пенсией.
Казалось бы — глухая провинция, бедность, бесперспективность. Но именно здесь, в донских степях, сформировался характер, который позже назовут «железным». Маленькая Зина была странным ребенком. Пока сестры играли в куклы, она ловила кузнечиков и рассматривала их устройство. Пока братья гоняли мяч, она читала всё, что попадалось под руку — от церковных книг до учебников по естествознанию.
В гимназии ее боялись и уважали одновременно. Боялись — за острый язык и неспособность прощать глупость. Уважали — за феноменальную память и упорство. Когда учитель закона божьего попытался высмеять ее вопрос об эволюции, четырнадцатилетняя Зина спокойно ответила: «Я не спорю с верой, я спрашиваю о фактах. Это разные вещи». Учитель смешался и перевел разговор.
В 1915 году она окончила гимназию с золотой медалью. Но дорога в университет для девушки из «иногородних» была закрыта. Мать писала прошения, обивала пороги, унижалась перед чиновниками. «Помню, как она вернулась из управы с красными от слез глазами, — вспоминала позже Ермольева. — Села на стул и сказала: «Зина, они не хотят тебя принимать. Говорят, бабам в медицине не место». Я обняла ее и ответила: «Мама, я все равно стану врачом. Чего бы мне это ни стоило». И ведь стала.
Холера в подарок на день рождения
В 1922 году молодой микробиолог Зинаида Ермольева работала в Ростовской бактериологической лаборатории. Город задыхался от холеры — страшной азиатской гостьи, косившей целые кварталы. Трупы свозили на телегах, улицы заливали хлорной известью, люди боялись пить сырую воду.
Ермольева, изучая пробы из городского водопровода, обнаружила холероподобные вибрионы. По тогдашним научным представлениям, они считались безопасными — некий «двоюродный брат» настоящей холеры, неспособный вызвать эпидемию. Но интуиция подсказывала Зинаиде обратное.
Она провела серию опытов на животных. Результаты были противоречивыми. Тогда, доведенная до отчаяния бессилием перед эпидемией, она приняла решение, которое и сегодня назвали бы самоубийственным.
Вечером 24 августа 1922 года, в свой день рождения, Зинаида Ермольева выпила стакан с живой культурой холероподобных вибрионов, предварительно нейтрализовав желудочный сок раствором соды.
«Я понимала, что если ошибаюсь — умру в страшных мучениях, — писала она позже в дневнике. — Но если я права — у нас появится оружие против эпидемии. Выбор был простым: или моя жизнь, или тысячи чужих».
Первые симптомы появились через шесть часов. Озноб, тошнота, резкая боль в животе. К утру она уже не могла встать с постели — классическая холера, с неудержимой рвотой, диареей, падением давления. Температура упала до критических отметок, пульс едва прощупывался.
— Записывай, — шептала она коллеге, дежурившей у постели. — Начало через шесть часов после приема. Первый симптом — озноб. Затем...
Коллега плакала, но записывала. На третьи сутки наступил кризис. Ермольева балансировала на грани, врачи готовились к худшему. Но организм справился.
Эксперимент доказал: холероподобные вибрионы мутируют в патогенную форму и способны вызывать полноценную холеру. На основе этого открытия были разработаны новые стандарты хлорирования воды, спасшие впоследствии сотни тысяч жизней по всему миру.
А Зинаида Виссарионовна, едва оправившись, вернулась в лабораторию.
«В ней было что-то от древнеримских стоиков, — вспоминал позже академик Александр Бакулев. — Она воспринимала боль и риск не как трагедию, а как рабочую необходимость. Это пугало и восхищало одновременно».
Неизвестная война в подвале
...Но вернемся в Сталинград, ноябрь 1942 года.
Ермольева приземлилась на изрытом воронками аэродроме под минометным обстрелом. В городе творился ад. Разрушенный водопровод, трупы, которые не успевали хоронить, антисанитария, не поддающаяся описанию.
И холера. Уже зафиксированы первые случаи.
Развернуть нормальную лабораторию было невозможно. Тогда Зинаида Виссарионовна спустилась в подвал полуразрушенного дома на окраине и приказала оборудовать там рабочее место.
Это был даже не подвал — скорее, бетонный мешок с низкими сводами и земляным полом. Освещение — коптилки и пара керосиновых ламп. Вентиляция — щели в перекрытиях. Температура — около нуля, вода замерзала в пробирках.
— Здесь мы будем работать, — сказала она своим сотрудницам, трем женщинам-лаборанткам, прибывшим вместе с ней. — И здесь мы будем жить. Другого места нет.
И началась работа. Двенадцать-четырнадцать часов в сутки, без выходных, под непрекращающимся обстрелом. Ермольева наладила полный цикл производства холерного бактериофага: культивирование бактерий, заражение их вирусом, очистка препарата, фасовка.
Бактериофаг — удивительное творение природы. Это вирус, который поражает строго определенные бактерии, игнорируя человеческие клетки. Попадая в организм, он находит возбудителя и уничтожает его. Оружие снайперской точности, идеальное для борьбы с эпидемией в полевых условиях.
Каждое утро Ермольева лично обходила госпитали и части, раздавая препарат. Солдаты, еще вчера корчившиеся от холерных судорог, сегодня поднимались на ноги. Гражданские, обреченные на смерть, возвращались к жизни.
— Сколько мы теряем от холеры? — спросил ее командующий фронтом Андрей Еременко при первой встрече.
— Если дадите карт-бланш — ноль, — ответила Ермольева. — Но мне нужны полномочия.
Она их получила. И ввела в городе жесточайший санитарный режим: кипячение воды, поголовный прием бактериофага, немедленная изоляция больных. Нарушителей ждал трибунал — война не прощает разгильдяйства.
Результат ошеломил даже скептиков. За месяц эпидемия была подавлена. В то время как в немецких и румынских частях, по трофейным данным, холера косила целые дивизии, Красная Армия практически не понесла потерь от этой заразы.
«Если бы не Ермольева, мы бы не удержали Сталинград, — написал позже маршал Василий Чуйков. — Можно сколько угодно говорить о героизме солдат, но героизм без санитарной защиты — это просто красивая смерть. Она дала нам шанс выстоять».
Охота на зеленую плесень
Сталинград стал звездным часом Ермольевой-эпидемиолога. Но настоящая слава ждала ее на другом фронте — антибиотическом.
В 1942 году мир уже знал о пенициллине. Флеминг открыл его в 1928-м, Флори и Чейн довели до промышленного производства в 1941-м. Союзники вовсю применяли препарат в госпиталях, спасая раненых от гангрены и сепсиса. Но делиться технологией с Советами они не спешили. Запросы из Москвы встречали вежливые отказы: то оборудования нет, то специалисты заняты, то «вопрос требует дополнительного изучения».
Сталин лично поставил задачу: найти свой пенициллин. И Ермольева взялась за дело.
Началась охота, достойная детективного романа. Группа микробиологов под руководством Зинаиды Виссарионовны и ее ближайшей помощницы Тамары Балезиной прочесывала Москву в поисках плесневых грибов. Они собирали образцы везде: на стенах бомбоубежищ, в подвалах жилых домов, на старых продуктах, на листьях растений, на одежде раненых.
— Люди думали, что мы сумасшедшие, — вспоминала позже Балезина. — Идут по улице, видят плесень на стене и начинают ее соскребать в пробирку. На нас даже в милицию жаловались.
Каждый образец тестировали: выращивали гриб, проверяли его способность убивать бактерии. Работа шла круглые сутки в три смены. Ермольева почти не спала, питалась всухомятку и требовала того же от подчиненных.
Первые девяносто два образца не дали результата. Девяносто третий — та самая плесень со стены бомбоубежища — показал феноменальную активность. Penicillium crustosum, ранее считавшийся малоперспективным видом, оказался настоящей золотой жилой.
— Мы назвали препарат «Крустозин», — рассказывала Ермольева. — И начали испытания в госпиталях. Результаты были поразительными. Раненые, обреченные на ампутацию или смерть от сепсиса, выздоравливали за считанные дни. Я помню первого солдата, которому мы ввели препарат. Он лежал с газовой гангреной, температура под сорок, бред. Через сутки после инъекции жар спал, через трое суток он попросил есть. И знаете, что он сказал? «Сестричка, дай еще этой водички, она волшебная».
Дуэль с сэром Говардом
В январе 1944 года в Москву с официальным визитом прибыл Говард Флори — один из создателей западного пенициллина. Визит был протокольным: обмен опытом, лекции, банкеты. Но все понимали, что главная интрига — сравнение препаратов.
Флори привез свой пенициллин и был настроен скептически. Еще бы: нищая, разоренная войной страна, институты в эвакуации, примитивное оборудование. Откуда здесь взяться конкурентоспособному антибиотику?
Сравнительные испытания проводили в московском госпитале имени Бурденко. Две группы больных с сепсисом — два препарата. Результаты должны были объявить через неделю.
«Я помню лицо Флори, когда он вошел в лабораторию Ермольевой, — писал очевидец. — Сначала оно выражало вежливое любопытство. Потом — удивление. Потом — недоверие. А потом, когда он увидел цифры...»
Цифры были убийственными. Крустозин оказался эффективнее западного пенициллина в полтора раза при лечении анаэробных инфекций. Для Флори, привыкшего считать свою разработку вершиной мировой науки, это был шок.
— Мадам, — сказал он на банкете, поднимая бокал. — Я снимаю шляпу перед вами и вашей командой. Вы сделали невозможное. Отныне и навсегда я буду называть вас Госпожой Пенициллин.
Зал взорвался аплодисментами. Ермольева, стоявшая напротив Флори, чуть заметно улыбнулась.
— Сэр Говард, — ответила она. — Я принимаю ваш комплимент. Но должна заметить: крустозин создала не я. Его создала война, которая заставила нас работать на пределе человеческих возможностей.
Флори улетел в Лондон, увозя с собой образцы советского препарата и глубокую задумчивость. А Ермольева получила Сталинскую премию первой степени. Сто тысяч рублей — огромные по тем временам деньги.
Она потратила их за один день. Купила истребитель Ла-5 и подарила его фронту. На фюзеляже красовалась надпись: «Зинаида Ермольева». Самолет прошел всю войну, его пилот сбил несколько вражеских машин. А сама Зинаида Виссарионовна продолжила работать в своем институте, по-прежнему питаясь бутербродами и забывая о выходных.
Декрет, ясли и тихая революция
О Ермольевой обычно говорят как о создателе антибиотиков. Но было в ее биографии дело, возможно, не менее важное — только совсем другое, человеческое.
После войны страна лежала в руинах. Миллионы погибших, миллионы искалеченных. Демографическая катастрофа, которую требовалось преодолеть любой ценой. Рожать было некому, растить — негде, лечить — нечем. Детская смертность зашкаливала.
И тогда Ермольева, используя свой колоссальный авторитет, начала тихую революцию.
Первое, чего она добилась — введение обязательного декретного отпуска. До того многие женщины работали буквально до родов, а через неделю после них возвращались к станку. Результат — больные матери, слабые дети, дикая смертность.
Второе — создание системы детских яслей с санитарным контролем. Не просто «камер хранения» для младенцев, а полноценных учреждений с изоляторами, режимами дезинфекции, обученным персоналом. Ермольева лично разрабатывала санитарные нормы, писала инструкции, объезжала строящиеся объекты.
Третье — бесплатная раздача витаминных препаратов и молочных смесей через женские консультации. В голодной стране, где молоко было роскошью, это спасло тысячи младенческих жизней.
«Помню, как Зинаида Виссарионовна пришла в ясли на окраине Москвы, — вспоминала медсестра одного из таких учреждений. — Прошлась по палатам, проверила температуру в боксах, понюхала молоко в бутылочках. Потом села на корточки перед годовалой девочкой и долго с ней разговаривала. Девочка смеялась, а у Ермольевой в глазах стояли слезы. Своих детей у нее не было. Она отдала материнство науке — и вот так, через чужих малышей, возвращала его себе».
Между сердцем и долгом
У каждой великой судьбы есть своя теневая сторона. У Ермольевой она была особенно темной.
В 1937 году арестовали Льва Зильбера — ее первого мужа, с которым она давно рассталась, но продолжала работать. Зильбер был выдающимся вирусологом, одним из пионеров изучения рака. Арестовали по стандартному обвинению в шпионаже.
Почти одновременно взяли Алексея Захарова — ее второго мужа. Тоже микробиолог, тоже «враг народа».
Ермольева бросилась спасать обоих. Писала письма наверх, использовала все связи. И в какой-то момент ей дали понять: можешь выбрать одного. Только одного — и не спрашивай почему.
Она выбрала Зильбера. Не потому, что любила его больше. Потому что считала: его мозг ценнее для науки. Захаров был расстрелян. Зильбер, пройдя лагеря, вернулся и создал вирусогенетическую теорию рака.
— Как вы могли? — спросил ее однажды кто-то из коллег.
— Это был не выбор между людьми, — ответила Ермольева. — Это был выбор между двумя курсами лечения. Я выбрала тот, который обещал лучший исход. Врачи иногда вынуждены принимать такие решения.
Сказано это было спокойно, почти равнодушно. Но те, кто знал ее близко, говорили, что после 1937 года она изменилась. Стала еще более замкнутой, еще более жесткой. Смерть Захарова легла на нее несмываемым пятном.
Последняя глава
Она умерла в декабре 1974 года. Одна, в московской квартире, заставленной книгами и старыми фотографиями.
За несколько дней до смерти ей позвонили из института. Спрашивали совета по новому антибиотику. Она, уже слабая, едва говорившая, попросила принести материалы и работала с ними почти до последнего часа.
На похоронах было людно. Академики, генералы, бывшие пациенты, чудом выжившие в сталинградском аду. Кто-то плакал, кто-то стоял молча.
Над могилой произносили речи. Говорили о пенициллине, о Сталинграде, о бактериофагах. И почти никто — о том, что она сделала для матерей и детей.
А ведь это, возможно, было главным.
Прошло полвека. Мы пользуемся антибиотиками, не задумываясь, откуда они взялись. Мы пьем воду из-под крана, не боясь холеры. Мы отводим детей в ясли и уходим в декрет, считая это само собой разумеющимся.
За всем этим стоит она — Зинаида Виссарионовна Ермольева. Госпожа Пенициллин. Женщина, которая выпила холеру, пережила войну в подвале, выбрала науку вместо любви и ушла, оставив нам пятнадцать дополнительных лет жизни.
Знаем ли мы ее имя? Помним ли ее лицо?