Ладони стали мокрыми ещё до того, как Маргарита открыла дверь к нотариусу. За пыльным фикусом сидела женщина в очках на цепочке и листала бумаги так медленно, будто специально тянула время.
— Так. Шумилова Маргарита Андреевна. По завещанию Шумилова Петра Ильича.
— Я уже двенадцать лет не Шумилова. Кольцова я.
— А в завещании Шумилова. Так покойный написал.
Маргарита села.
Пётр Ильич умер в среду. Позвонила соседка по даче, Зинаида, та самая, которая всегда говорила «ну ты понимаешь, Ритуль» через каждое слово. Инфаркт, прямо в гараже, упал на капот «копейки», которую вечно перебирал. Маргарита тогда положила трубку и минут пять стояла посреди коридора, не двигаясь. Бывший свёкр. Двенадцать лет назад выгнал её из дома, когда узнал, что Игорь поднял на неё руку. Не сына защищать кинулся, а её. Сказал тогда: «Рит, я этому балбесу не отец больше. Иди, забирай дочку, поживёшь у меня в Семёновском, пока не встанешь на ноги». И полгода она с Соней действительно жила у него на даче, пока не сняла комнату.
— Вам отходит сорок девять процентов доли в обществе с ограниченной ответственностью «Автотехника-Плюс». Юридический адрес — Промышленный проезд, дом семь. Распишитесь, что ознакомлены.
— Подождите. Это что, автосервис его?
— Автосервис. И ещё подъёмники, оборудование, два бокса в аренде. Всё в составе доли.
Маргарита смотрела на бумагу и видела не буквы, а лицо Петра Ильича. Как он жарил ей картошку с грибами, когда она первый раз приехала к ним с Игорем знакомиться. Как ругался с сыном из-за пропитого аванса. Как на свадьбе тихо сказал ей на ухо: «Ты, Ритка, не бойся его. Он только орёт. Я рядом».
— А сын его… Игорь Петрович. Ему что?
— Сыну — однокомнатная квартира на Чехова. Завещание оформлено в феврале. Всё чисто.
— То есть бизнес — мне? Не сыну?
— Сорок девять процентов вам. Остальной пятьдесят один — у второго учредителя, Тарасова Виктора Сергеевича.
Маргарита взяла ручку. Расписалась — твёрдо, как привыкла расписываться на банковских договорах в своей бухгалтерии. Вышла на улицу. Май, ещё без пуха, но уже с той самой летней пылью, которая поднимается над асфальтом перед грозой.
Телефон зазвонил, когда она садилась в маршрутку.
— Ты что наделала, тварь?!
Игорь. Голос у него за двенадцать лет не изменился — такой же, на полтона выше, чем нужно.
— Здравствуй, Игорь.
— Какое здравствуй, я тебя спрашиваю — ты к нотариусу ходила?
— Ходила.
— И подписала?!
— Подписала.
— Ты вообще соображаешь, что творишь? Это отцовское! Это моё! Ты, шваль, как ты вообще посмела…
— Игорь, я кладу трубку.
— Не смей класть! Завтра в десять ты приезжаешь в сервис на Промышленный. Там и поговорим. По-человечески. Не приедешь — пожалеешь, поняла?
Она положила трубку. Маршрутка тронулась.
***
Соня позвонила вечером — она училась в Питере, на втором курсе политеха, и звонила обычно по воскресеньям.
— Мам, мне Зинаида Васильевна написала. Что дед умер. Это правда?
— Правда, Сонь.
— А почему ты мне не сказала?
— Я хотела вечером. Просто… дел много.
— Мам, я приеду. На выходные.
— Не надо, Сонь. Сессия же.
— Мам, это дед. Который меня на велосипеде катал.
Маргарита замолчала. Дочь не помнила отца почти совсем. А Петра Ильича помнила. Как он водил её, трёхлетнюю, в гараж смотреть, как чинят машины. Как покупал ей мороженое в вафельном стаканчике и говорил: «Соньк, ты у меня самая. Самая-самая».
— Приезжай, — сказала Маргарита. — Только в субботу. У меня завтра… разговор один тяжёлый.
— С отцом?
— С ним.
— Мам. Ты же не будешь… ну, мириться там, или что?
— Сонь, не говори глупости.
***
Промышленный проезд начинался за железной дорогой, там, где город уже не город, а сплошные склады, шиномонтажки и заборы из профнастила. Маргарита приехала на такси — машины у неё не было, никогда и не нужно было.
Автосервис оказался двумя боксами и одноэтажной пристройкой с вывеской «Автотехника-Плюс». Краска на вывеске облезла с угла, и буква «А» висела набок.
Внутри пахло соляркой, резиной и почему-то кофе. У дальнего подъёмника стоял мужчина в синей робе, наклонившись над двигателем. Спина широкая, седоватый затылок, выпирающие лопатки. Маргарита смотрела секунд десять и не понимала, что её зацепило. А потом он повернулся.
Игорь.
Не директор, не хозяин, не «бизнесмен», как он представлялся в последний раз, когда требовал пересмотреть алименты в сторону уменьшения. Слесарь. В робе, с чёрным разводом на щеке, с гаечным ключом в руке.
— Пришла, — сказал он.
Голос был уже не тот, что вчера по телефону. Глуше.
Из боковой двери вышел плотный мужик лет шестидесяти, в свитере и джинсах. Лысина, рыжеватая щётка усов.
— Маргарита Андреевна? Тарасов. Виктор Сергеевич. Партнёр покойного.
Она пожала протянутую руку. Жёсткая, мозолистая.
— Пойдёмте в кабинет. Игорь, ты тоже. Только это, руки сполосни.
Кабинет — комнатка три на четыре, стол, на столе старый системник с пожелтевшим монитором, на стене календарь с «Ладой Калиной». Тарасов сел за стол, Маргарита — на стул напротив, Игорь — у двери, на табурете.
— Значит так, — начал Тарасов. — Тянуть не буду. Петя, царствие ему небесное, оставил вам долю. Сорок девять процентов. Хорошее дело сделал.
— Виктор Сергеевич…
— Подожди, Игорёк. Сначала я. Маргарита Андреевна, у бизнеса нашего ситуация неважная. Петя в декабре взял кредит под залог оборудования. Три миллиона восемьсот. Чтобы новый покрасочный бокс открыть. Деньги ушли, бокс мы начали оборудовать, а в марте Петя слёг. Я один не вытягиваю. Платежи просрочены два месяца.
— Сколько?
— Двести двадцать тысяч пеней набежало плюс основной долг. Если до пятнадцатого июня не закроем хотя бы триста тысяч, банк подаёт в суд. И заберут оборудование. А без оборудования сервис — это пустые стены.
Маргарита кивнула. Считала уже в уме.
— А субсидиарка?
Тарасов посмотрел внимательнее.
— Вы юрист?
— Бухгалтер. Главбух. Семнадцать лет.
— А-а. Тогда вы понимаете. Если до банкротства дойдёт и докажут, что мы по-плохому управляли, могут и до личного имущества добраться. У меня квартира одна, на жену оформлена. У вас?
— Однушка в ипотеке. Девять лет ещё платить.
— Ну вот.
Игорь сидел молча. Руки грязные, в чёрных полосах от моторного масла. На правом запястье — старые часы «Победа», отцовские. Пётр Ильич их носил всегда.
— А почему, — сказала Маргарита, обращаясь к Тарасову, но глядя на Игоря, — почему он не передал долю сыну? Сын же тут работает.
Тарасов кашлянул.
— Маргарита Андреевна, давайте без обиняков. Игорь у нас слесарь третьего разряда. Хороший слесарь, не спорю. Но Петя в декабре прямо сказал: «Витя, если со мной что — Игорьку долю не отдавай. Пропьёт за полгода, и тебя без штанов оставит». Я с ним соглашался. Потому что в восемнадцатом у нас уже было… ну, было дело. Когда Игорь кассу… не будем.
— Бать, ты не лез бы, — пробормотал Игорь.
— Я не батя тебе, я компаньон твоему отцу был. И сейчас твоему отцу я слово держу. А слово было — тебя к управлению не подпускать.
Маргарита смотрела на бывшего мужа и пыталась понять, что она чувствует. Раньше, лет десять назад, она бы торжествовала. Сейчас — нет. Сейчас перед ней сидел сорокапятилетний мужик с седыми висками, в чужой робе. И ей не было хорошо от этого. Ей было никак.
— Виктор Сергеевич. А что вы от меня хотите?
— Я хочу, чтобы мы вместе вынесли решение общего собрания — на перекредитование. У меня есть знакомый в другом банке, готов взять под меньший процент. Без двух подписей не двинемся. И ещё. Сорок девять процентов — это много. Я готов выкупить у вас тридцать. По рыночной цене. Получите примерно девятьсот тысяч. Остальные девятнадцать оставите себе, будете дивиденды получать, если выберемся.
— А если не выберемся?
— Тогда всё пропало у всех.
***
Игорь догнал её у выхода. Она уже сделала шаг во двор — пахло пылью и нагретым асфальтом, — когда он схватил её за локоть.
— Постой.
— Игорь, отпусти руку.
Он отпустил. Стоял, тёр ладонью щёку, размазывая чёрное пятно ещё больше.
— Слушай. Я… я по телефону вчера погорячился. Ты прости.
— Прощаю.
— Подпиши, дура, и катись отсюда — это не твоё.
Она остановилась. Развернулась.
— Что ты сказал?
— Что слышала. Подпиши перекредитование — и иди. Долю мне отдай. По-нормальному. Я тебе денег дам, потом, как разрулим. Это батино, это моё. Ты тут вообще никто.
— Игорь.
— Что Игорь? Ты двенадцать лет к нему не приезжала, а как помер — прискакала?
— Я не приезжала, потому что ты сказал, что убьёшь меня, если я ещё раз появлюсь.
— Я был пьяный.
— Ты всегда был пьяный.
Он замолчал. Подошёл ближе. Маргарита почувствовала запах — машинного масла, пота, и ещё чего-то едкого, лекарственного.
— Рит. По-человечески прошу. У меня кроме этой работы ничего нет. Виктор меня держит из жалости. Если ты сейчас войдёшь… с этой своей бухгалтерской дотошностью… он меня уволит. Он давно хочет.
— А почему ты слесарем-то? Ты же слесарем никогда не был.
— А кем я был, Рит? Кем? Менеджером по продажам в фирме, которая обанкротилась. Потом таксовал. Потом батя пожалел, взял к себе. Третий разряд дал. Учил с нуля, в сорок три года.
Она смотрела на него и думала: вот человек, которого она боялась пятнадцать лет. От которого пряталась с ребёнком. И вот он. В робе. Просит.
— Игорь, я подумаю.
— Что значит подумаю?
— То и значит. Завтра приеду с ответом.
***
Дома Соня уже была — приехала на день раньше, ночным поездом. Сидела на кухне в халате, ела пельмени из миски.
— Мам, ну как?
Маргарита села напротив. Дочка — высокая, тёмные волосы собраны в пучок. Глаза дедовские, серые с прозеленью.
— Сонь, дед оставил мне долю в автосервисе.
— Тебе?
— Мне.
— А папе?
— Папе — квартиру.
Соня жевала медленно.
— Мам, а почему тебе?
— Потому что папа… не справляется. Дед боялся, что он всё пропьёт.
— А.
Соня поставила миску. Посмотрела в стену.
— Мам, а я могу его увидеть? Папу.
— Можешь. Он работает в сервисе. Слесарем.
— Слесарем? Он же говорил, что у него своя фирма, какие-то там грузоперевозки…
— Сонь, он много чего говорил. По телефону. Когда раз в год звонил тебе на день рождения.
Соня помолчала.
— Мам, я не хочу его видеть. Я думала, что хочу. А сейчас… не хочу.
Маргарита взяла её за руку.
***
Утром она снова поехала на Промышленный. На этот раз не на такси, а на маршрутке — сорок минут с пересадкой. В кабинете уже сидели Тарасов и Игорь. Игорь — в чистой клетчатой рубашке, видимо, переоделся к её приезду. Без робы он выглядел ещё хуже — какой-то худой, потерянный, с серой шеей.
— Виктор Сергеевич, — сказала Маргарита, садясь. — Я согласна на перекредитование. Подпишу всё, что нужно.
Тарасов выдохнул так, что аж стул скрипнул.
— Спасибо. Маргарита Андреевна, вы…
— Подождите. Я не закончила. Долю продавать не буду. Сорок девять процентов — мои.
Игорь поднял голову.
— Мои, — повторила она. — Потому что Пётр Ильич мне их оставил. И я знаю, почему.
— Почему?
— Потому что он мне доверял. А я ему — да. И потому что я бухгалтер. Я буду приезжать раз в месяц, смотреть отчётность. Не из жадности. А потому что он этого хотел.
Тарасов кивнул.
— Хорошо. Раз в месяц приезжайте. Только… что с Игорем?
Маргарита посмотрела на бывшего мужа.
— Игорь работает слесарем. Пусть работает. Виктор Сергеевич, прибавьте ему до четвёртого разряда. Если потянет аттестацию. Из моих будущих дивидендов, если они будут.
— Рит, — сказал Игорь. — Не надо мне твоих подачек.
— Это не подачка. Это твой отец так хотел. Он мне на даче, ещё в двенадцатом году, говорил: «Ритуль, Игорёк не выдержит свободы. Ему нужно, чтобы кто-то рядом был, кто его держит. Иначе пропадёт». Я тогда не поняла. А сейчас поняла. Тебя держал отец. Теперь некому. Пусть Виктор Сергеевич держит. Раз уж согласен.
Игорь молчал. Тарасов тоже.
— И последнее, — сказала Маргарита. — Соня хочет, чтобы был порядок на могиле. Камень, ограду. Это я возьму на себя. Из своих. Но на похоронах… ты, Игорь, должен быть. Не в робе. В костюме. У тебя костюм-то есть?
— Есть.
— Вот. В костюме.
Она встала. Тарасов протянул ей бумаги, она расписалась. Вышла во двор.
Маршрутка опаздывала. Маргарита стояла на остановке, достала из сумки бутылку воды, отвинтила крышку. Сделала глоток. Закрутила обратно. Убрала в сумку. Достала телефон, набрала Соню.
— Сонь, я еду домой. Сейчас в магазин зайду, куплю мяса. Будем ужинать.
— Мам, ты как?
— Я нормально, Сонь.
— А с папой что?
— С папой ничего. Работает.