Некоторые группы становятся частью жизни. Без громких открытий и фанфар. Ты взрослеешь, меняются города, квартиры, магнитофоны, работа, люди рядом — а эта музыка всё равно где-то неподалёку.
С «Пикником» у меня получилось именно так.
Первый класс не считается. Там человек занят серьёзными вещами: пытается понять, почему свобода внезапно закончилась и зачем его поместили в учреждение с дневным пребыванием и запахом котлет. А вот во втором классе уже начинают появляться первые признаки личности. И как раз тогда, в 1982-м, выходит «Дым».
Так что получается — «Пикник» со мной всю сознательную жизнь.
И не хочется сейчас изображать музыкального экскурсовода с рассказами о том, кто когда вошёл в состав группы и сколько раз менялись клавишники. Всё это можно прочитать без меня.
Интереснее другое.
Например, как музыка «Пикника» умудрялась существовать вообще отдельно от того, что тогда звучало вокруг. По телевизору бегали «Весёлые ребята», по радио — что-то эстрадное, рокеры играли кто хэви-метал, кто новую волну, а «Пикник» словно двигался по собственной траектории.
Не похожий ни на кого.
Первый концерт случился у меня в 1991-м, во времена «Харакири». И после него всё стало совсем серьёзно.
Этот альбом до сих пор пахнет каким-то выдуманным Востоком: кимоно, тени, южный ветер, полумрак сцены. Тогда подобное воспринималось вообще как что-то невероятное.
А ещё после того концерта началась дружба с человеком, который позже стал самым близким другом на всю жизнь. Он просто встретил меня после выступления, чтобы пойти пить пиво и обсуждать учебу в институте. Иногда всё действительно начинается с музыки.
И, наверное, поэтому многие песни «Пикника» у меня намертво привязаны к людям, местам и каким-то отдельным вечерам.
Например, «Я почти итальянец».
Эта песня попала ко мне ещё на магнитной ленте в конце 80-х — как дописка к другому альбому. И на фоне тогдашнего «Пикника» звучала неожиданно легко и солнечно.
Когда настроение летит куда-то вниз — иногда до сих пор включаю именно её.
Альбомов было множество. Один из них — «Стекло».
Тёмный, вязкий, местами вообще похожий на музыку, которая звучит не снаружи, а где-то внутри головы поздно ночью.
При этом у группы всегда оставалось редкое качество: даже самые мрачные песни не выглядели искусственными. Не было ощущения, что люди специально «играют в мистику».
Эдмунд Шклярский вообще никогда не производил впечатления рок-звезды в привычном смысле слова. Скорее человека, который давно понял что-то своё и спокойно живёт внутри этого знания.
И однажды я неожиданно столкнулся с ним в лифте красноярской гостиницы.
После пятичасового перелёта и вина из бизнес-класса мозг работал с перебоями, поэтому вместо красивых слов я выдавил что-то вроде:
— Никогда бы не подумал, что человек, музыку которого слушаю всю жизнь, будет ехать со мной в одном лифте в чужом городе.
Шклярский улыбнулся.
Потом спросил:
— А какими судьбами здесь?
И тут в лифт вошёл ещё один человек, уставился сначала на Эдмунда, потом на меня и осторожно уточнил:
— Вы Пикник?
На что Шклярский совершенно спокойно кивнул в мою сторону:
— Он Пикник.
Наверное, это был лучший ответ, который вообще можно было придумать.
Годы пролетают с какой-то неприличной скоростью. Люди вокруг становятся старше, исчезают старые привычки, меняется музыка, города выглядят иначе, а вещи, без которых когда-то невозможно было жить, давно лежат где-нибудь на антресолях или вообще забыты.
А «Пикник» всё равно звучит так, будто никуда и не уходил.