Давно планировал прочесть эту большую русскую классику о великих русских классиках (дополнительно интересно сопоставить с великолепной книгой Валентина Катаева).
В предисловии автор обещает правду и ничего, кроме правды.
Совершенно неизвестная мне Нина Петровская, для начала.
"То небольшое дарование, которое у неё было, она не умела, а главное - вовсе и не хотела "истратить" на литературу".
О символистах в целом жестоко: "Символизм упорно искал в своей среде гения, который сумел бы слить жизнь и творчество воедино. Мы знаем теперь, что гений такой не явился, формула не была открыта. Дело свелось к тому, что история символистов превратилась в историю разбитых жизней...".
Горячо и убедительно о декадентах ("Символизм, кажется, родился, с этой отравой в крови") в целом.
"Декадентское упадничество - понятие относительное: упадок определяется отношением к первоначальной высоте".
С первых страниц автор выглядит душнилой: "...каялась. В сущности, каяться стоило".
Андрей Белый, Валерий Брюсов и некая Жена, облеченная в Солнце (Любовь Менделеева (Блок), насколько я понимаю), а в целом история героини мрачно-безнадёжная, но при том её не жаль.
Валерий Брюсов. Ранний - сочетание декадентской экзотики с простодушнейшим московским мещанством. Властный, тиранический, мизантропичный.
"Он не любил людей, потому что прежде всего не уважал их"; "...бесцельное искусство было его идолом, в жертву которому он принёс нескольких живых людей, и, надо это признать, - самого себя".
Обилие примеров самолюбования автора.
Возможно, Брюсов действительно был малоприятным и тщеславным типом, но статья о нём на грани посмертного вызова человеку, не способному ответить.
Поэтому, когда автор начинает рассказ об Андрее Белом с признания в симпатии, уже ждёшь гадостей и для начала немного грязи о родителях. Ага, а сам был двуличен и с манией преследования.
Я утрирую, конечно, - о Белом очень эмоционально и, видимо, максимально для автора возможно, дружески, - и о личности, и о жизни, и о творчестве.
Дальше ещё один неизвестный мне персонаж, очень близкий автору. Его описание настолько восторженно, но при том зыбко, что этот фрагмент вообще был бы прекрасной мистификацией с кропотливым воссозданием несуществующего человека, в духе поручика Киже.
Александр Блок и Николай Гумилёв - враждебны были миросозерцания, резко противоположны литературные задачи.
"Прямой и надменный, во фраке, Гумилёв проходит по залам. Он дрогнет от холода, но величественно и любезно раскланивается направо и налево. Беседует со знакомыми в светском тоне. Он играет в бал. Весь вид его говорит: "Ничего не произошло. Революция? Не слыхал".
Историк и филолог Михаил Гершензон, мне малоинтересный, но изображённый очень обаятельным и вызывающим уважение - такой типаж рассеянного, упрямого, но мужественного и самоотверженного учёного.
"Он умел угадывать чужую беду - и не на словах, а на деле спешил помочь".
Фёдор Сологуб.
"Постарел ли он? Нет, нисколько, всё тот же. И молод никогда не был, и не старел".
Рассказ недружелюбен, но уважителен, как и многие, когда привыкаешь к авторскому стилю.
"Стиснув зубы, упрямый мечтатель, уверенный, твёрдый, неуклонный мастер, он во дни "пролетарского искусства" выводил с усмешкой и над врагами, и над собой, и над "злою жизнью"...".
Сергей Есенин. Неожиданный для меня взгляд.
"Ему просто было безразлично, откуда пойдёт революция, сверху или снизу. Он знал, что в последнюю минуту примкнёт к тем, кто первый подожжёт Россию..."; "В автобиографии 1922 он написал: "В Р.К.П. я никогда не состоял, потому что чцвствую себя гораздо левее". "Левее" значило для него - дальше, позже, за большевиками, над большевиками. Чем "левее" - тем лучше".
Фрагмент вообще, по мне, как бы не лучший в сборнике, - автор выходит в размышлениях о есенинском псевдохристианстве за пределы творчества поэта, да и за пределы литературы.
"Что для этого надо побольше знать и в истории, и в христианстве, - с этим он не считался, как вообще не любят считаться с такими вещами даровитые русские люди"; "...довольно невежественные, но чувствовавшие решительную готовность к переустройству мира".
Финал тоже очень трогательный, умеренно патетический.
Максим Горький. Отношения с ним у автора были приятельские, почти дружеские.
"Каждой научной статье он верил свято, зато к беллетристике относился с недоверием и всех беллетристов подозревал в искажении действительности. Смотря на литературу отчасти как на нечто вроде справочника по бытовым вопросам, приходил в настоящую ярость, когда усматривал погрешность против бытовых фактов".
Автор полагает, что Горький слишком хорошо понимал горечь и безнадёжность человеческой жизни, оттого поддерживал любые, пусть и откровенно лживые утопии, позволявшие дать хотя бы иллюзию избавления от этой горечи: "...вся его литературная, как и вся жизненная деятельность, проникнута сентиментальной любовью ко всем видам лжи и упорной, последовательной нелюбовью к правде".
Неожиданно голос автора, сразу не очень понравившийся, к финалу книги стал гораздо и понятнее, и увлекательнее, и ближе.
С романом "Алмазный мой венец" сравнивать всё же бессмысленно, тот мне, пожалуй, интереснее, как и в целом стиль Валентина Катаева гораздо более меня впечатляет, но работа оригинальная, яркая и ничуть не утратившая ни смысла, ни язвительно-безапелляционного очарования