Ирина Николаевна перестала дышать. Я это заметила, потому что двенадцать лет наблюдала за каждым её вздохом. Меня зовут Вера. Мне тридцать пять. И последние двенадцать лет моей жизни прошли под аккомпанемент одного слова: «безродная».
С Лёшей мы познакомились на автобусной остановке в ноябре. Мне было двадцать три, ему двадцать шесть. Я стояла под козырьком, прижимая к груди сумочку, потому что зонт забыла дома. Он подошёл и молча вытянул руку с зонтом в мою сторону. Не сказал ни слова. Просто стоял и мок. Я засмеялась. Он тоже. Потом мы пили кофе в ближайшей кофейне, где пахло корицей и мокрой одеждой. Лёша рассказывал про свою работу инженером на заводе, про мать, которая «немного строгая». Я кивала и думала: это нормально. Конечно, нормально. Как же я ошибалась.
Ирина Николаевна встретила меня на пороге квартиры, оглядела с ног до головы и спросила:
— А родители твои кто?
Я ответила честно. Мама умерла, когда мне было шестнадцать. Отца не знала. Бабушка вырастила меня в посёлке Кедровый, Томская область. Бабушка тоже умерла, два года назад.
Ирина Николаевна поджала губы.
— Сирота, значит.
Лёша сжал мою ладонь под столом. Я почувствовала, как его пальцы подрагивают.
— Мам, — сказал он тихо.
— Что «мам»? Я просто спрашиваю. Имею право знать, кого мой сын в дом приводит.
Это был первый раз. Но далеко не последний.
Свадьбу мы сыграли через полгода. Маленькую, на двадцать человек. Ирина Николаевна пришла в чёрном платье. Лёша сказал, что это самое нарядное у неё. Я сделала вид, что поверила. На свадьбе она подсела ко мне, когда Лёша отошёл танцевать с моей подругой Наташей, и сказала негромко, почти ласково:
— Ты пойми, Вера. Я ничего против тебя не имею. Но у Лёши мог быть другой выбор. Света Кормилицына, например. Её отец заведует кардиологией в областной больнице. А ты... Ну, ты сама понимаешь.
Я понимала. Она имела в виду: ты никто. У тебя нет семьи, нет связей, нет фамилии, за которой стоит хоть что-то. Безродная. Она не произнесла это слово в тот вечер. Но оно висело в воздухе, как запах нафталина от её чёрного платья.
Слово появилось позже. Через три месяца после свадьбы, на семейном ужине, куда приехала сестра Ирины Николаевны, тётя Рая, с мужем.
— А это наша невестка, — представила меня свекровь. — Безродная, но старательная.
Она улыбнулась. Тётя Рая хохотнула. Лёша был на кухне и не слышал. Я сидела с прямой спиной и смотрела на свои руки. Пальцы не дрожали. Я научилась этому ещё в детстве, когда одноклассники спрашивали, почему на собрания приходит бабушка, а не мама.
Мы жили отдельно. Своя квартира, однокомнатная, на окраине города. Я работала продавцом в магазине. Лёша на заводе. Денег хватало, но впритык. А Ирина Николаевна приезжала каждое воскресенье. Каждое. Она входила, снимала пальто, вешала его строго на третий крючок и начинала обход. Проводила пальцем по полкам. Заглядывала в холодильник. Проверяла, погладила ли я Лёшины рубашки.
— У нормальных семей, — говорила она, отодвигая занавеску на кухне, — есть традиции. А у тебя откуда им взяться? Ты же ни у кого не научилась. Без корней. Без традиций. Без нормальной семьи.
Она повторяла это на разные лады, но смысл не менялся.
Лёша злился. Поначалу.
— Мам, хватит, — говорил он после её визитов. — Вера хорошая жена. Что тебе ещё нужно?
— Мне нужно, чтобы ты был счастлив, Лёшенька. А счастлив ли ты? Вот вопрос.
И Лёша замолкал. Потому что Ирина Николаевна умела задавать вопросы, на которые нет правильного ответа.
Через два года родилась Маша. Я думала, ребёнок всё изменит. Что Ирина Николаевна увидит внучку и растает. И она действительно растаяла. Но только по отношению к Маше.
— Машенька, иди к бабушке. Бабушка тебе яблочко принесла. Бабушка тебя любит.
А потом, не понижая голоса, поворачивалась ко мне:
— Ты её хоть кормишь нормально? Худая какая-то. В твоём посёлке, наверное, и кормить-то нечем было, вот и не знаешь, как детей растить.
Маша росла. Ей исполнилось три, потом пять, потом семь. Ирина Николаевна приезжала каждое воскресенье. Я молчала. Лёша всё реже вмешивался. Он не стал плохим мужем. Нет. Он просто устал. Устал быть между двух огней. Устал объяснять матери, что Вера не виновата в том, что у неё нет родителей. Устал доказывать мне, что он на моей стороне. А я устала верить.
Были моменты, когда я почти сдалась. Однажды вечером, когда Маше было шесть, я сидела в ванной и плакала. Не потому что Ирина Николаевна сказала что-то новое. Она сказала то же самое, что всегда. «Безродная». Но в этот раз при Маше.
— Бабушка, а что такое «безродная»? — спросила Маша за ужином.
Тишина длилась три секунды. Лёша уронил вилку. Ирина Николаевна промокнула губы салфеткой.
— Это значит, что у человека нет родных, Машенька. Ничего страшного.
Ничего страшного. Ей стало так трудно дышать, что пришлось выйти из-за стола.
Мне было тридцать, когда позвонил незнакомый мужчина.
— Вера Александровна Краснова?
— Да.
— Меня зовут Дмитрий Сергеевич Воронов. Я адвокат. Мне нужно с вами встретиться по поводу наследственного дела.
Я решила, что это мошенники. Положила трубку. Он перезвонил.
— Вера Александровна, речь идёт о вашем отце. Александре Павловиче Краснове.
Отце. Которого я не знала. Которого мама никогда не упоминала. Которого бабушка однажды назвала «тем человеком» и больше не говорила о нём.
— Мой отец умер? — спросила я.
— Три месяца назад. Он оставил завещание. Вы в нём упомянуты.
Продолжение следует.