Вот и пролетело свидание. Три дня как один миг. Маргарита завела мотор, машина тронулась. В зеркале заднего вида таяла колония, таял сын, таяли три дня, когда они дышали одним воздухом, и говорили, говорили, говорили — стараясь наговориться за полтора года разлуки. Теперь снова дорога. Снова расстояние. Снова ожидание.
Она приехала домой поздно. Усталая, пустая, выжатая. Стала вытаскивать из сумки вещи. Паспорт, ключи, расчёска, какая-то мелочь. И вот она — шкатулка. Тяжёлая, деревянная, тёплая. Она достала её, поставила на стол.
Внутри — жемчужный бархат, дно обтянуто мягкой кожей. А сама шкатулка — резная, с красивым, сложным рисунком. Переливы, оттенки, волны. Как он сам. Как его жизнь.
Маргарита смотрела на неё и вдруг почувствовала, что внутри всё начинает затягиваться. Как небо покрывается тяжёлыми, мокрыми облаками, из которых вот-вот польёт. Она попыталась взять себя в руки. Сказала себе: «Стоп. Хватит. Всё нормально. Он жив. Он здоров. Мы увидимся снова». Но облака не слушались. Они сгущались, наливались, давили.
Маргарита взяла в руки шкатулку. Провела пальцами по деревянному узору.
Три недели он делал её. Тайком. Рискуя, прячась, боясь, что отнимут. Каждый миллиметр вышкуривал, выравнивал, красил, покрывал. А потом началась спецоперация. Её нужно было передать на свидании, хотя это строжайше запрещено. Он договаривался, просил, убеждал, рисковал выговором, а может, и чем-то большим. Кто-то согласился закрыть глаза. Кто-то взял своё. Но шкатулка перешла границы. Легально — нелегально, но она оказалась в руках Маргариты.
Для него это было важно. Подарить маме вещь, которую он сделал своими руками. Как в детстве.
Перед глазами стояло, как она держит шкатулку в руках, восхищенно рассматривая этот маленький шедевр, а его глаза сияют от счастья: получилось. Шкатулка у мамы.
В детстве мама — главная женщина. Потом мальчики вырастают, и на её место приходит другая. Так правильно. Так должно быть. Мужчине нужно кому-то дарить свою любовь, заботиться, просыпаться рядом. И у него была другая. Но она не стала ждать. Девушки обычно не ждут. А матери… матери не уходят.
И тут её прорвало. Слёзы хлынули сами. Непрошеные, горькие, долгие.
Маргарита разозлилась на эти непрошеные слёзы.
«Перестань страдать ерундой!» — приказала она себе.
Но это была не ерунда.
Она плакала о потерянной близости. О той, к которой успела привыкнуть за три дня. Она снова осталась одна. Без его голоса, без его коротко стриженных кудрей, без его дыхания рядом. И эта пустота как маленькая смерть. Каждый раз. Даже когда знаешь, что он жив. Потому что любовь не умеет быть на расстоянии. Ей нужно тепло, прикосновения, возможность сказать «доброе утро» и услышать ответ.
А потом, когда слёзы кончились, она вытерла лицо, выдохнула и вдруг почувствовала, что стало чуть легче.
Не потому, что боль прошла. А потому, что она перестала с ней бороться. Перестала называть «ерундой». Перестала стыдить себя. Она просто позволила себе выплакать ту тоску, которая накопилась за полтора года ожидания и растворилась в трёх днях счастья. Это была не слабость. Это было очищение.
Завтра, возможно, станет легче. И послезавтра. И через неделю она снова вспомнит, что он жив, что он делает шкатулки, что он любит её, что они говорили о важном. И боль утихнет. Не исчезнет — станет частью её. Но перестанет душить.
Она не одна в этом горе. Миллионы матерей плачут так же. После свиданий. После звонков. После коротких мгновений, когда их дети снова становятся рядом. И это — не ерунда. Это цена любви. Она платит её сполна. И это делает её живой. Настоящей. Человечной.
Жизнь продолжается. Даже когда плачешь. Даже когда больно.
Маргарита знала: он вернётся. Не завтра, не через год, но вернётся. А пока есть шкатулка. И жемчужный бархат. И дерево, которое помнит его руки.