Долго думала, доросла ли я, чтобы поехать в Кармадонское ущелье? Не из любопытства, нет...
Готова ли понять, почувствовать, прикоснуться к той истории, которая когда‑то потрясла всю страну?
История гибели Сергея Бодрова и его съёмочной группы жила где‑то внутри меня с молодых лет – обрывки новостей, смутные образы.
И вот я здесь, стою у подножия гор, а сердце бьётся так, будто готово выпрыгнуть из груди.
Горный серпантин вьётся змеёй – то вверх, то вниз. Мы едем в Кармадонское ущелье. Кавказские горы не самые высокие в мире, но они давят своей мощью, своей древностью, своей молчаливой мудростью.
По сторонам дороги буйство красок. Сочные изумрудные луга, усеянные жёлтыми и фиолетовыми цветами, словно вышитыми на зелёном полотне. Вдоль обочины растут дикие яблони, их ветви усыпаны мелкими белыми цветами. Воздух наполнен ароматами: терпкий хвойный запах смешивается с лёгкой горчинкой полыни и свежестью горных рек. Это круче любого модного парфюма.
Вспоминаю, как в юности слышала обрывки разговоров: «Где‑то в горах снимали кино… Ледник сошёл… Завалило тоннель… Ищут...»
Тогда всё казалось каким‑то далёким, происходящим где-то... Теперь же я вижу это место своими глазами. И реальность обрушивается на меня всей своей тяжестью.
Выхожу из машины. Воздух здесь другой – прозрачный, ледяной, звенящий. Дышу глубоко, и с каждым вдохом во мне что‑то меняется.
Перед глазами заваленное камнями ущелье, отполированные до блеска скалы. Они гладкие, почти зеркальные – будто гигантская рука прошлась по ним, стирая всё живое.
Над ущельем возвышаются скалистые вершины, покрытые снежными шапками. Снег лежит неровно: в одних местах он плотный и белый, в других обнажает тёмные каменные гребни. Солнечные лучи играют на этих поверхностях, создавая причудливые узоры света и тени. Где‑то вдали слышен грохот – это срываются мелкие камни, скатываясь по склону.
Подхожу к мемориалу. Он расположен недалеко от входа в тоннель – того самого, куда, по одной из версий, могли попытаться укрыться люди в момент катастрофы. Композиция проста и пронзительна.
Каменная стела с высеченными именами членов съёмочной группы и артистов театра. Буквы тёмные, глубокие, будто врезанные в память.
Гранитные таблички рядом.
Граффити на скале: портрет Бодрова в образе из фильма «Брат».
Силуэты всадников, напоминающие о сцене, которую собирались снимать.
Цветы, свечи, фотографии у подножия стелы. Кто‑то принёс маленького плюшевого мишку, кто‑то листочек с надписью «Помним».
Ветер шевелит лепестки роз и записки, словно перечитывает эти послания.
У мемориала целое паломничество: десятки автомобилей на обочине дороги, людей много. Но вокруг тишина, такая густая, что её можно потрогать.
Мне вдруг становится до слёз жалко погибших людей – молодых, полных планов, мечтаний. Они приехали сюда снимать кино, радоваться солнцу, дышать этим воздухом. И в одну минуту всё оборвалось. Без предупреждения. Без шанса на спасение.
Приехал экскурсионный автобус, и я становлюсь невольным слушателем. Местный гид рассказывает, как одна из актрис за сутки до трагедии уехала в Москву на спектакль и осталась жива; как несколько жителей села отправились по делам и избежали гибели; как посёлок Гизель спас узкий проход ущелья – поток остановился в шаге от домов.
Слушаю и думаю: Судьба? Случай? Или что‑то большее?
В небе кружат орлы – величественные, неторопливые. Они парят над ущельем, расправив широкие крылья, словно охраняя это место. Их крики отдаются эхом между скал, добавляя драматизма пейзажу.
Гид вспоминает слова Балабанова: «Я погиб там, с ними». И я понимаю, что он имел в виду. Не физически, нет. Душой.
Мимо рядов с сувенирами (могут ли вообще из таких мест быть сувениры?) отхожу к реке. Не хочу слышать чужой рассказ, чужое мнение о трагедии и пребывать в чужих эмоциях.
На обочине продают «свитера, как у Бодрова». Улыбаюсь сквозь слёзы.
У подножия ущелья бежит речка – быстрая, шумная, неукротимая. Вода пенится, перекатывается через валуны, сверкает на солнце серебряными брызгами. Её гул напоминает о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.
Возвращаюсь к завалу. Камни. Грязь. Сейчас здесь ведутся работы по укреплению склона, и подход к мемориалу ограничен. В куче строительных материалов всё выглядит ещё более трагично.
Учёные говорят, что останки давно вымыло грунтовыми водами – они где‑то далеко, за километры отсюда. Но мне всё равно кажется, что здесь, в этих камнях, в этом воздухе, в этой тишине – всё ещё живут голоса тех людей
Ощущаю себя такой маленькой перед этой мощью. Горы стояли здесь тысячи лет. Будут стоять и дальше. А мы лишь миг. Песчинка. Вспышка.
Поднимаю голову вверх, чтобы остановить слёзы. Над ущельем плывут облака, похожие на белоснежные корабли. Они медленно дрейфуют по лазурному небу, то закрывая вершины, то открывая их вновь. Солнце прячется за ними, а потом снова заливает всё вокруг золотистым светом. Тени от скал ползут по склонам, меняя очертания, словно живые существа.
Где‑то неподалёку растёт одинокое дерево — древнее, корявое, с извилистым стволом: жизнь находит путь даже в самых суровых условиях.
Едем обратно тем же серпантином. Но теперь я вижу всё иначе. Трава кажется ещё зеленее. Небо – ещё выше. Воздух — ещё чище. Я вижу, как лошадь выходит к дороге, как птица садится на ветку... И понимаю: надо ценить каждое мгновение.
Оборачиваюсь в последний раз. Ущелье смотрит на меня и я слышу его шёпот: «Живи. Радуйся. Люби. Пока можешь!»
И я обещаю себе – буду...
14 мая 2026 года, Северная Осетия, Кармадонское ущелье, народный мемориал памяти жертвам схода ледника Колка.