Выстрел прозвучал далеко.
Но в революционном городе даже далёкий выстрел всегда звучит слишком близко.
Павел машинально обернулся к окну.
Ротмистров — нет.
Будто давно привык различать, какие выстрелы что-то значат, а какие уже стали частью городского шума.
— Центр? — спокойно спросил он.
Городовой у двери прислушался.
— Похоже на Литейный, ваше высокоблагородие.
Ротмистров тихо выругался.
Впервые за всё время Павел увидел на его лице не холодную уверенность, а усталость человека, который понимает: событий становится слишком много.
Чиновник резко застегнул пальто.
— Уходим.
— А тело? — спросил врач.
— Мёртвый никуда не денется.
На улице ветер ударил в лицо мокрым снегом.
Автомобиль уже ждал у входа.
Когда они тронулись вдоль Обводного, Ротмистров неожиданно сказал:
— Теперь слушайте внимательно, Нечаев. И желательно один раз.
Павел молчал.
— В телеграфном ведомстве кто-то копирует секретные сообщения. Не случайно. Системно.
Он достал папиросу, но не закурил.
— Ланге был одним из них. Или пытался выйти на них. Что именно — мы уже не узнаем.
— Почему вы решили, что я связан с этим?
— Потому что умные люди редко оказываются рядом с государственными тайнами случайно.
Машина подпрыгнула на мостовой.
Снаружи медленно проплывали фабрики, склады и чёрные силуэты рабочих кварталов.
Петроград выглядел как город, который больше не хочет подчиняться собственным хозяевам.
— А если я откажусь? — тихо спросил Павел.
Ротмистров даже усмехнулся.
— От чего именно?
— От ваших… предложений.
— Это не предложение, Нечаев.
Чиновник наконец закурил.
Огонёк папиросы коротко осветил его лицо.
— Это исторический процесс, в котором вам не повезло оказаться.
Несколько секунд слышался только мотор.
Потом Ротмистров добавил:
— Вопрос лишь в том, умрёте вы быстро или полезно.
Павел отвернулся к окну.
На перекрёстке у булочной толпа спорила с полицейским патрулём.
Женщина кричала:
— Хлеба нет третий день!
Кто-то в ответ ругался на царя.
Кто-то — на войну.
Кто-то — уже на весь мир сразу.
И самое страшное было в том, что никто больше никого не боялся.
Раньше в России боялись.
Теперь — злились.
А это гораздо опаснее.
Автомобиль свернул на узкую улицу и остановился у неприметного здания.
Без вывески.
Только тусклый фонарь над дверью.
— Где мы? — спросил Павел.
— Там, где люди начинают говорить правду.
Внутри оказалось тесное помещение с несколькими столами и телеграфными аппаратами.
Павел нахмурился.
— Это не государственная станция.
— Разумеется.
Ротмистров снял перчатки.
— Официальные линии уже ненадёжны.
У аппарата сидел молодой человек в круглых очках. Он нервно поднялся при их появлении.
— Это Серов, — коротко представил чиновник. — Он помогает мне отслеживать копии сообщений.
Серов выглядел так, будто не спал несколько суток.
На столе лежали десятки телеграфных лент.
Павел подошёл ближе.
И почувствовал, как внутри снова становится холодно.
Некоторые сообщения были помечены красным карандашом.
«Перебои снабжения столицы».
«Гарнизон ненадёжен».
«Стачки на Путиловском заводе».
«Части отказываются выполнять приказ».
Те же фразы.
Снова и снова.
Будто кто-то собирал симптомы болезни перед смертью пациента.
— Это всё утечки? — тихо спросил Павел.
— Только за последние две недели, — ответил Серов.
— Кто получает копии?
Ротмистров медленно посмотрел на него.
— Если бы мы знали, вы бы сейчас спали дома.
Павел взял одну из лент.
И вдруг заметил странность.
Край бумаги был обрезан неровно.
Слишком знакомо.
Телеграфисты часто узнают друг друга по мелочам: почерку, скорости передачи, привычкам резать ленту.
Он медленно поднял голову.
— Это отправлено с Варшавского узла.
Серов удивлённо моргнул.
— Вы уверены?
— Да.
— Откуда?
Павел провёл пальцем по краю бумаги.
— У них тупой резак. Бумагу постоянно зажёвывает слева.
В комнате повисла тишина.
Ротмистров внимательно смотрел на него.
Потом тихо произнёс:
— Вот поэтому, Нечаев, вы всё ещё живы.
Он подошёл к карте на стене и воткнул новую красную булавку.
Прямо в Варшавский вокзал.
А затем сказал фразу, после которой Павел окончательно понял: речь идёт уже не о расследовании.
— Боюсь, в телеграфной сети империи сейчас передаётся не только информация.
Он повернулся.
— Передаётся заговор.