Ужин стоял на плите с семи вечера.
В половине одиннадцатого я накрыл кастрюлю крышкой и сел за стол. Один. Как обычно в последние месяцы.
Светлана позвонила в одиннадцать.
— Алёша, я не приеду, — сказала она ровно. — Вещи заберу в субботу.
Я не сразу понял. Переспросил.
— Вещи. В субботу. Я ухожу.
Кастрюля с борщом стояла на плите. Остывший.
Я сказал: хорошо.
Потому что не знал, что ещё говорят в такие минуты. Она отключилась. Я положил телефон на стол и сидел. За окном ехала машина. Потом другая. Потом стало тихо.
Двадцать два года.
Я думал об этом числе и не мог понять — много это или мало. Двадцать два года я приходил домой в одно и то же время. Двадцать два года я не кричал. Не хлопал дверью. Не говорил лишнего. Двадцать два года я говорил одно и то же: ужин остыл.
Светлана смеялась над этим когда-то. В самом начале. Потом перестала.
───⊰✫⊱───
В субботу она приехала с подругой — Ириной. Я открыл дверь, предложил чай. Ирина отказалась, Светлана не ответила. Они ходили по квартире и складывали вещи в коробки.
Я сидел на кухне.
Слушал, как хлопает дверца шкафа в спальне. Как шуршит плёнка. Как Ирина что-то говорит вполголоса — и Светлана ей отвечает.
Потом Ирина вышла на балкон. Позвонить, наверное.
А Светлана зашла в кухню за кружкой — любимой, с совами, я её купил в Суздале лет десять назад.
Я думал — она что-то скажет. Она взяла кружку, повернулась — и я увидел, что она не собирается. Просто упаковала в газету. Аккуратно.
Я спросил тихо: куда ты идёшь?
Она помолчала.
— К Алику, — сказала наконец.
Я знал это имя. Слышал его два раза — вскользь, в контексте какого-то корпоратива. Алик из отдела снабжения. Я тогда не спросил. Решил — показалось.
Светлана завернула кружку и вышла.
───⊰✫⊱───
Через неделю позвонил Дима — мой двоюродный брат. Он живёт в том же районе, что и Ирина, и они иногда пересекаются. Дима — человек без фильтра. Говорит как есть.
— Слушай, — сказал он. — Я вчера Иришку встретил. С этой твоей Светой. В кафе на Садовой сидели. Я поздоровался, посидел пять минут. Они потом думали, что я ушёл — а я за столиком у окна ещё сидел, кофе допивал.
Он помолчал.
— Не знаю, говорить тебе или нет.
— Говори, — сказал я.
— Света говорит Ирке: с Аликом как будто живёшь. Понимаешь? С Алексеем я жила правильно. С Аликом — живу.
Дима замолчал.
Я тоже.
— Ты там? — спросил он.
— Тут, — ответил я.
Дима ещё что-то говорил. Про то, что она дура. Про то, что я заслуживал лучшего. Про то, что найду ещё.
Я слушал и смотрел в окно.
Соседка из третьего этажа вешала бельё на балконе. Обычная суббота. Обычный двор.
Алексей жил правильно. Алик — живёт.
Я не злился на Диму. Не злился на Светлану. Я сидел и думал — а что такое живёт?
───⊰✫⊱───
Двадцать два года. Каждое утро — кофе в шесть сорок. Каждый вечер — домой к семи. Ужин. Тихий разговор ни о чём. Никогда не повышал голос. Ни разу.
Думал — это и есть правильно.
Оказалось, правильно и живёт — это разные слова.
Я не знал этого. Честно — не знал. Или знал — но не думал, что это важно. Или думал — но решил, что само образуется.
Не образовалось.
───⊰✫⊱───
В воскресенье вечером я зашёл в нашу — теперь мою — спальню.
Светланина сторона кровати была пустой. Подушка лежала как всегда — ровно, без вмятины. Она забрала только свою.
Я сел на кровать. Долго сидел.
Потом встал, вышел на кухню и поставил чайник. Просто чтобы что-то делать.
Чайник закипел. Я залил кружку. Поставил на стол. Сел напротив.
Пустая кружка с чаем. Пустой стул напротив. Пустая квартира.
Я думал: может, надо было кричать? Может, надо было хлопать дверьми, скандалить, требовать? Может, тогда она бы чувствовала — что я живой?
Но я не умею кричать. Это не достоинство. Это просто так получилось — я такой.
И вот я сижу на кухне. Пятьдесят лет. Правильный.
Она права — я жил правильно. Я жил очень правильно.
И совершенно один.
───⊰✫⊱───
Утром я не поставил будильник.
Проснулся в половине десятого. Лежал и смотрел в потолок. Никуда не надо было торопиться — выходной.
Встал. Пошёл на кухню.
Открыл холодильник — там стоял борщ в кастрюле. Тот самый. С прошлой недели. Я его так и не вылил.
Постоял. Закрыл холодильник.
Сел к окну. Внизу — двор, лавочки, качели. На качелях — девочка лет пяти. С отцом. Отец что-то говорил, она смеялась.
Я смотрел на них долго.
Потом достал телефон. Хотел позвонить — не знал кому. Положил обратно.
Встал. Вылил борщ. Вымыл кастрюлю. Поставил на плиту воду — на гречку.
Пока варилась — смотрел в окно.
Девочка с качелей ушла. Двор был пустым.
Я поел. Убрал тарелку.
И остался сидеть за столом.
Потому что идти было некуда. Потому что делать было нечего. Потому что двадцать два года правильной жизни — и вот это.
Светлана жила правильно. Теперь живёт.
А я — просто сижу.
И ужин уже не остынет. Потому что я его больше не готовлю.