Запах нафталина он перестал чувствовать уже через час. Просто привык.
Николай Петрович стоял посреди комнаты и смотрел на сервант. Полированный, тёмно-коричневый, с хрустальными рюмками за стеклом. Рюмки не трогали лет тридцать. Мать доставала их только на Новый год и на Пасху.
Шесть месяцев после похорон он приходил сюда каждую неделю: поливал цветы, проверял счётчики, уходил. Ничего не разбирал. Не мог начать. Сегодня пришёл без причины. Цветы засохли ещё в марте.
В кармане завибрировал телефон. Дочь Вероника: «Пап, я завтра приеду с риэлтором. Он хочет посмотреть квартиру. Без давления». Он написал: «Хорошо».
Риэлтор Антон приехал вместе с Вероникой. Молодой, в белой рубашке, с планшетом. Николай Петрович стоял у стены, пока Антон ходил по комнатам.
— Санузел раздельный. Окна во двор. Третий этаж. Серия 1-335, перекрытия деревянные. По моей оценке, квартира уйдёт в районе четырёхсот двадцати – четырёхсот пятидесяти тысяч. Если сделать косметический ремонт — выше.
— Спасибо, — сказал Николай Петрович. — Не надо.
После того как риэлтор ушёл, Вероника спросила:
— Ты вообще думаешь, что мы с этим будем делать? Просто ходить сюда?
— Чай будешь?
Она расстегнула куртку: — Буду.
Шкаф в большой комнате разбирали с верхней полки. Там лежали коробки от обуви, пачки открыток, квитанции в газете. «Советская Сибирь», август 1987-го. Квитанция за квартиру: 13 рублей 40 копеек. Синяя печать горгаза.
— Тринадцать сорок, — сказал он вслух.
В нижнем ящике серванта, под скатертями, лежала тетрадь. Обычная, в клетку, с серой картонной обложкой. На обложке химической ручкой: «Расходы. П.И. Морозов. 1983». Пётр Иванович Морозов — дед.
Николай Петрович сел на пол. Вероника села рядом. Он осторожно открыл тетрадь. Почерк мелкий и ровный. Столбики. Даты, суммы.
«Январь 1983. Хлеб ржаной, 3 булки: 48 коп. Молоко, 2 л: 60 коп. Масло сливочное: 70 коп. Квартплата: 13 р. 20 коп. Проезд (месяц, 2 чел.): 4 р. Зарплата П.И.: 215 р. Зарплата З.С.: 138 р. Итого доход: 353 р.»
Вероника читала через плечо. Перевернули страницу — февраль, март, апрель. Суммы почти не менялись. В июне: «Откладываем на отпуск: 30 р.».
— Они копили на отпуск по тридцать рублей в месяц? — спросила она.
— За год выходило триста шестьдесят. На двоих в санаторий хватало. Бабка была медсестрой, ей давали путёвки со скидкой.
Вероника взяла тетрадь. Листала сама.
— Деда получал двести пятнадцать, бабка сто тридцать восемь. Итого триста пятьдесят три. Квартплата тринадцать рублей? А у меня коммуналка шесть тысяч двести при зарплате восемьдесят.
— Ты уже считал, — сказал он. — Давно.
За окном прошёл трамвай. Николай Петрович подошёл к окну.
— Знаешь, что меня всегда удивляло? Они не считали себя богатыми. Просто жили. Откладывали тридцать рублей, ехали в Кисловодск, возвращались.
— Я тоже не считаю себя бедным. Но отложить на отпуск у меня не получается третий год.
Она нашла 1985 год. Внизу, другим цветом, карандашом: «Коля поступил в политех. Стипендия 40 р.» Николай Петрович не знал, что дед это записал. Он молчал у окна.
— Ты помнишь, как они жили? В деталях? — спросила Вероника.
Он обернулся: — Помню. Мяса почти не было. В магазине редко. Отец знал тётку на рынке, брал у неё. По два рубля за кило, но зато точно было. А у соседей не было.
— То есть цена была, а товара нет?
— Именно. Два рубля за кило, только купить негде. Тогда какой смысл в этих цифрах? Никакого. И весь смысл. Одни цифры ничего не объяснят, но без них тоже не поймёшь.
— Бабка работала медсестрой за сто сорок рублей. Лечение тогда было бесплатным?
— Полностью. От терапевта до операций.
— А сейчас медсестра получает тысяч пятьдесят. Лечение по полису бесплатное, но не всё входит, и очереди. То есть она получала меньше, но не платила за медицину. Я получаю больше, но плачу.
Они не заметили, как прошло три часа. Нашли ещё квитанции: 1984, 1986, 1988. Квартплата почти не менялась: тринадцать–четырнадцать рублей. Вероника взяла ручку и написала на полях коробки: «6 200 руб. — март 2026».
Разница в квартплате — в четыреста пятьдесят раз. А зарплата выросла примерно в четыреста. Значит, коммуналка обогнала зарплату. Совсем немного, но обогнала.
— Проезд: пять копеек в восемьдесят пятом. У меня тридцать пять рублей. Это семьсот раз, — сказала Вероника. — А зарплата выросла в четыреста. Коммуналка в пятьсот. Образование было бесплатным, теперь нет. Жильё давали, теперь ипотека.
— Я понимаю, ты не хочешь продавать, потому что это последнее, что от них осталось, — сказала она.
— Не только поэтому. Они всю жизнь в ней прожили. Государство дало. Восемь лет в очереди стояли, но дали. Я в ней вырос. Ты на лето приезжала.
— Я не против сохранить квартиру. Я против того, что она стоит закрытая, никому не нужная.
— Дед восемь лет стоял в очереди. Они не думали, сколько она стоит. Они думали: своя.
В конце тетради, за расходами, было несколько страниц без дат. И отдельно, другими чернилами: «Жизнь всё равно жизнь. П.И.М.» Без даты.
— Мудрость или просто усталость? — спросила Вероника.
— Не знаю. Сам думаю об этом двадцать лет.
Вечером нашли конверт с фотографиями. Кисловодск, 1984-й. Дед и бабка на фоне нарзанных ванн. Оба смотрят в объектив и немного смеются.
— Я ни разу не была в Кисловодске, — сказала Вероника. — Путёвка в санаторий тысяч шестьдесят на человека. Плюс дорога.
— Бабке путёвка обошлась рублей двадцать, со скидкой. Реальная стоимость была раз в пять больше, но она платила двадцать. А зарплата — сто сорок.
К вечеру они устали. Вероника заварила чай в советских кружках с синей полосой.
— Давай не сегодня решать. Я уберу объявление, подождём.
— Ладно, подождём.
Тетрадь лежала на столе. Вероника всё поглядывала на неё.
— Можно я возьму? Хочу ещё посмотреть.
— Бери.
Она открыла на 1985 годе. Нашла годовой подсчёт: «Итого доход: 4 236 р. Итого расход: 3 810 р. Остаток: 426 р.»
— Они откладывали четыреста двадцать шесть рублей в год. Это больше двух месячных зарплат деда. — Она вытащила телефон, открыла калькулятор. — Я посчитала себя. Зарабатываю восемьдесят, снимаю однушку за двадцать пять — это больше тридцати процентов дохода на аренду.
У деда квартира своя, уходило меньше четырёх процентов. Разница в семь с половиной раз. Плюс медицина: мы с Лёшей в прошлом году потратили на врачей почти восемнадцать тысяч. У деда этого нет. Плюс образование: ты учился бесплатно и ещё получал стипендию. Значит, они реально жили лучше?
Николай Петрович помолчал.
— Не лучше и не хуже. Иначе. Мяса не было в магазине. За джинсами очередь. За машиной — десять лет. Выехать за границу нельзя. Открыть своё дело нельзя. Тебя бы там задушило через месяц.
— Но деньги у них были настоящие. Хватало на жизнь с запасом. А у меня?
— Ты мне сама скажи.
Она помолчала. Трамвай прошёл внизу.
— Нет. Без запаса.
Она знала это и раньше, но одно дело знать, и другое — видеть в столбиках цифр. Четыреста двадцать шесть рублей остатка в год. И ноль у неё, даже минус. Восемьдесят тысяч — хорошо по меркам Новосибирска, а всё равно ноль.
— Пап, а ты откладываешь?
— Нет.
Они просидели ещё час. Вероника начала собираться.
— Квартиру не продаём пока. Но ты подумай насчёт сдать, чтобы не стояла пустая.
— Подумаю.
В дверях она спросила: — Ты не жалеешь, что не уехали в девяностые?
— Нет. Потому что тут всё моё. Квартира родителей, трамвай внизу, твоё детство. Это не считается в рублях.
Она ушла. Он сел за стол, открыл тетрадь на первой странице. Январь 1983-го. Тринадцать рублей сорок копеек. За окном шёл трамвай. Он смотрел на цифры, и цифры ничего не объясняли, и всё объясняли, и он сидел так, пока не стало совсем темно.
Квартиру они не продали. Ни в ту весну, ни в следующую.