Она играет в кино, в Театре Наций и Театре Моссовета, а также занимается режиссурой. В интервью «РосБалту» Глафира Лебедева рассказала, как удается все успевать и не выгореть.
Хозяйка или гостья?
— Театр Моссовета — это пространство с невероятно мощными тенями прошлого. Сцена помнит многих великих артистов. Когда вы выходите на эту сцену, то чувствуете себя «хозяйкой положения» или все же гостьей в огромном музее, который постоянно проверяет вас на прочность?
— Для меня это удивительное сочетание — ощущать себя полноправной хозяйкой на сцене и при этом чувствовать силу этого места. Понимать, что сюда выходили великие артисты и творили свой театр. Такое соединение времен — это очень интересно.
— В репертуарном театре часто приходится входить в уже готовые спектакли. Есть ли роль в Театре Моссовете, которую вы ощущаете как «костюм с чужого плеча», и та, что села на вас как влитая, будто была написана специально под вашу органику?
— Я очень люблю входить в уже готовые спектакли, потому что это для меня вызов и удовольствие: войти в готовый рисунок — и при этом привнести свою энергию. У меня в Театре Моссовета достаточно много спектаклей, куда я ввелась и по сей день играю: «Герой нашего времени», где я сыграла Веру; «Р.Р.Р.» по «Преступлению и наказанию» Достоевского, где я сыграла Соню; «Москва. Полный круг» и «Мама». Последний особенно для меня важен, так как выхожу на сцену со своей мамой Анастасией Светловой.
Я не чувствую, что играю в чужом костюме, который мне неудобен. Наоборот, актерская профессия в этом смысле дает мне возможность пробовать разное. Мне очень комфортно, я получаю удовольствие от этого.
Тишина, которая значит нечто большее
— У каждого спектакля свой звук тишины. Какую тишину вы любите больше: затаившуюся, когда зритель боится вздохнуть, или неловкую, когда вы понимаете, что зал нужно срочно завоевывать заново?
— Я больше люблю, конечно, когда зрители боятся вздохнуть, потому что, мне кажется, это высшая форма доверия. Неловкая тишина всегда заставляет отвлекаться от основного действия, от партнера. Такая тишина дает понять, что произошла какая-то нештатная ситуация. А когда зритель молчит, потому что ему интересно, — это кайф, мне кажется.
— Говорят, что в старых театрах есть места, где нельзя говорить определенные слова или совершать определенные действия. Есть ли у вас личный ритуал в стенах театра, без которого выход на сцену кажется «незащищенным»?
— Да, есть. Я обязательно касаюсь декорации. Я так соединяюсь с пространством, с тем спектаклем, который играю сегодня. Это помогает мне настроиться и сосредоточиться. Обязательно перед спектаклем проверяю реквизит, с которым работаю. Никогда не говорю «последний спектакль» — говорю «крайний». Я не знаю, суеверие это или что-то иное, но без этих действий я чувствую себя незащищенной. Я к этому не отношусь так, что надо сделать, иначе что-то у меня не получится. Просто это для самой себя очень важный и приятный момент, своего рода — мое личное актерское таинство.
— Есть ли спектакли, которые сняты с репертуара, а вы жалеете, что «не наигрались»?
— Ну, пока в моей жизни такого не случалось. Я пришла в Театр Моссовета не так давно. Мои мастера, Игорь Яковлевич Золотовицкий и Сергей Иванович Земцов, говорили, что всегда хорошо, когда спектакль снимается на пике своей популярности, своей силы. Потому что если зритель видит увядающий спектакль, это уже плохо. А когда зритель запоминает его живым, ярким, который еще ого-го-го-го — мне кажется, что в памяти он остается прекрасным и у зрителя, и у команды спектакля.
Я — виолончель
— Если бы ваш актерский дар был музыкальным инструментом, то каким? Это что-то классическое? Или, наоборот, дерзкое, как электрогитара в руках уличного музыканта?
— Виолончель! Мне очень нравится этот инструмент. Мне кажется, что он может быть и тихим, и мурлыкающим, и мощным. Скрипка, например, более нежная и пронзительная, а виолончель, скажем так, более глубокая.
— Когда вы работаете над персонажем, то идете «от пуговицы» (внешнего облика, походки) или «от боли» (внутреннего надлома)? Что в вашем персонаже обычно появляется первым — его голос или его манера молчать?
— Я эклектик. Создание образа может зависеть совершенно от разных вещей. Но чаще всего мне нужно понять, как человек выглядит, как он одевается. Можно сказать, что я иду от внешнего к внутреннему. Поэтому уже на начальном этапе создания спектакля мне важно увидеть эскизы костюма, как видит образ художник. Ведь за внешней оболочкой очень многое можно спрятать. И именно так разгадывать внутренний мир героя мне интересно.
— Случалось ли вам ловить себя на том, что в обычной жизни, например, в очереди в магазине, вы вдруг начинаете реагировать на ситуацию так, как это сделала бы ваша героиня? Не пугает ли вас эта диффузия личностей?
— Нет, конечно. Я жестко разделяю жизнь и театр. Да, бывает иногда в разговоре репликой из спектакля могу что-то прокомментировать. Но это не потому, что я «в образе», а просто так сформулировала фразу. Если артист тащит свою роль или не может из нее выйти, мне кажется, что это уже клиника.
— Иногда бывает, что общаешься с артистом, берешь интервью и понимаешь, что он сейчас играет роль себя, дающего интервью. Думаете, актеры не могут без этого?
— Я не соединяю это конкретно с профессией. Любому человеку всегда хочется выглядеть лучше. Когда я прихожу в Театр Моссовета, в Театр Наций, естественно, я надеваю костюм, гримируюсь и иду играть, но я все равно не перестаю быть собой. Я обычный человек, у которого есть работа, возможно, для кого-то необычная. Есть работа, а есть жизнь. Когда я даю интервью, это я. Вы же видите: у меня даже написано в уголке экрана «Глашка Лебедева» (интервью проходило в Zoom). Безусловно, мне хочется перед вами предстать прекрасной, шикарной, хорошо говорящей, мыслящей девушкой. Но это не роль.
Благородная или маргинальная?
— Я все-таки не могу к вам обращаться «Глашка». Тем более что имя Глафира само по себе звучит как бренд. Имя очень театральное и статное. Обязывает ли оно вас к определенному амплуа? Хотелось ли вам когда-нибудь побыть на сцене кем-то максимально далеким от этого имени — например, сыграть что-то маргинальное или подчеркнуто грубое?
— Именем меня наградили мои мама и папа. Прекрасное имя, хотя в детстве оно мне не нравилось, мне казалось, что оно мне не подходит. Лирическая героиня! Мне не нравилось. До сих пор не люблю, когда меня полным именем называют — Глафира. Я люблю, когда Глаша, Глашенька, Гланя. Это про жизнь.
А если про творчество — мне не так интересно играть просто статных красавиц, благородных героинь. Мне больше интересны роли, которые ломают ожидания. Вот вы сейчас сказали, что Глафира не может сыграть маргинально. А мне хочется вас переубедить, показать, что Глафира как раз может. Я с удовольствием бы сыграла что-то такое максимально маргинальное, грубое, нелепое. Мне кажется, как раз в этом актерское счастье — ты можешь быть кем угодно, уйти подальше от стереотипов и удивлять. Я считаю, что актер должен играть и комедию, и драму, и какой-нибудь артхаус, и трагедию, и фарс.
— Одна моя товарка по имени Аглая — тоже Глаша — говорила: «Я не могу материться на публике, потому что имя обязывает»…
— Если хочется, почему бы не материться? Мне кажется, это кокетство своего рода. Конечно, у всех по-разному. Я когда-то посмотрела интервью с одной актрисой, которая рассказывала, что ее героиня должна была изменить мужу, а она такое сыграть не могла. Лично мне это кажется неправильным. Потому что профессия обязывает тебя работать с разным материалом.
— В кино камера видит ваши мысли, а в театре их нужно «дострелить» до последнего ряда. Как вы справляетесь с этим «переключением передач»? Приходится ли в кино сдерживать свою энергию, чтобы не взорвать кадр?
— Сейчас, к сожалению, я не так много снимаюсь, потому что из-за графика в репертуарном театре и в разных других проектах у меня просто не получается совмещать. Кино — это целый механизм. Ты должен не только обладать актерским талантом, но и очень быстро соображать. Надо понимать, что такое кадр, что такое «восьмерка», чем важны крупные планы и какими они могут быть. Это будто дополнительные задачи для артиста, потому что важно не просто хорошо сыграть сцену, а еще много раз повторить то же самое в точности до поворота головы на разных планах. В первый раз на съемках я сходила с ума от количества задач, потом, конечно, привыкла и адаптировалась. В кино больше нюансов, мимических движений. Да, надо больше себя сдерживать, а в театре полная свобода. И конечно, в этом смысле мне театр ближе.
— Кино — это законсервированный момент, театр — это то, что исчезает в момент закрытия занавеса. Вам ближе идея оставить след в вечности через экран или важнее быть «здесь и сейчас», понимая, что этот конкретный спектакль больше никогда не повторится в таком виде?
— Конечно, оставить след в вечности есть желание, и очень большое, но сейчас мне хочется расти как актриса. Мастера нам говорили: надо натренировать себя в театре, набраться навыков, возможностей, расширить свой актерский диапазон, много чего попробовать для того, чтобы потом войти в кадр. Мне интересно разбираться, потому что мне кажется, я еще очень мало успела понять о профессии. Для кино пока не закрываю двери, просто сейчас осознанно выбираю театр.
— Если бы вам предложили роль в артхаусном кино, где не нужно произнести ни слова, но нужно передать всю историю глазами — какую эмоцию вам было бы сложнее всего «промолчать»?
— Ну, легче всего, наверное, немой укор какой-нибудь…
— Мне кажется, немой укор каждая женщина от природы умеет хорошо изобразить…
— Наверное. А сложнее всего, мне кажется, гнев. Не истерика, а тихий гнев, который внутри бурлит, а тебе нельзя говорить. Я думаю, это требует концентрации. Можно сыграть только глазами, словами нельзя. Возможно, возникнут слезы. Это очень интересный процесс. Если предложат, я буду благодарна. Мне будет интересно разобраться, как это сыграть.
Мнение близких важнее всего
— Актеры — люди без кожи. Чье мнение о вашей игре может заставить вас не спать ночь, а чье — вызовет лишь улыбку? Существует ли для вас «идеальный зритель»?
— Конечно, это моя семья. Я в шестом поколении актриса. И если после спектакля мои близкие люди молчат или обмениваются какими-то недолгими взглядами, я могу расстроиться из-за того, что им что-то могло не понравиться. Самый любимый и чуткий зритель — это моя мама. Практически всегда на спектаклях, когда смотрит мама, я ощущаю кураж. Всегда чувствую любовь и поддержку, которую она мне посылает из зала.
А главный зритель — это мой молодой человек. Он всегда точно подсказывает и очень помогает в профессии, он для меня авторитет. Если мои родные в зале, я понимаю, они пришли не как критики, а как поддержка. Их слова для меня лучше любых рецензий.
Сон, баня, другие театры…
— Театр забирает очень много сил. Где и как вы «перезаряжаете батарейки»?
— Самый короткий путь — это сон. Есть еще один способ — обожаю его с детства — баня. Если выдается возможность, я позволяю себе куда-то поехать за город и попариться. Это прекрасное очищение и восстановление сил, очень помогает. Если на ближайшие три дня нет никакой работы, то уезжаю куда-то в другое место, в другой город, чтобы переключиться: другие люди, другие улицы, другая эстетика города.
— Насколько удается при такой загрузке, например, посмотреть какие-то чужие спектакли?
— Бывает. Но в последнее время не так часто. Я очень люблю ходить на спектакли. Многие удивляются, говорят: «Господи, вы же каждый день проводите в театре, вам бы вообще куда-нибудь уехать!» Нет, наоборот, очень приятно иногда приходить как зритель и вдохновляться.
Тени прошлого
— Если бы вы могли перенестись в любую театральную эпоху, в труппе какого режиссера прошлого хотели бы оказаться — Мейерхольда, Эфроса или, может быть, попасть на первые репетиции Чехова в МХТ?
— Мне интересен НЭП — это период экспериментов. Было бы интересно поработать с Таировым в его камерном театре. Мне кажется, это идеальный синтез пантомимы, оперы, драмы — тот театр требовал абсолютно невероятной пластической свободы от артиста, и он перекликается с тем, что мне интересно сейчас.
— Часто ли приходится слышать разговоры, что Глафира Лебедева — падчерица главного режиссера, поэтому получает главные роли? Как реагируете?
— Вы знаете, если бы я не была падчерицей, нашли бы что-то другое. Я к этому отношусь абсолютно спокойно, меня это даже веселит. Я понимаю, что театр — это настолько… субъективный взгляд абсолютно каждого зрителя, каждого режиссера, каждого актера. Это просто одно из мнений. Кто-то так может считать. Я считаю по-другому.
Я считаю, что профессия обязывает никогда не стоять на месте. Нужно обладать очень большим количеством навыков, нужно быть интересным, разноплановым, ярким, трудоспособным, ответственным и так далее. Театр — очень конкурентная среда. И ты должен доказывать свое право занимать в нем именно это место. Невозможно просто прийти и начать работать — такое только в сказках бывает.
— Вы успеваете работать и режиссером, и педагогом — в проекте ГлавАртТеатр. Вы чувствуете себя способной уже многим поделиться в сфере театрального мастерства? Что это вам дает как актрисе?
— Мне это дает огромную свободу в творчестве. Мы с нашими студийцами очень много рассуждаем о жизни, о профессии, о театре. Как актрисе мне это дает абсолютно трезвый взгляд на собственную профессию. К нам приходят люди абсолютно из разных сфер жизни — финансисты, бизнесмены, психологи, врачи… Ребята приходят с разными запросами: кто-то хочет научиться говорить на публике, у кого-то была мечта с детства стать актером, а родители сказали, что нужно получить «нормальную профессию». Помогая людям через театр, через литературу, я развиваюсь сама и как человек, и как актриса, и как режиссер.
Блиц
— Три слова, которыми вы бы описали свое состояние за 30 секунд до выхода на сцену.
— Дрожь, азарт и холодный ум.
— Что важнее для актрисы: быть умной или быть интуитивной?
— Интуитивной, сто процентов!
— Если не сцена, то в какой профессии вы могли бы достичь такого же драйва?
— Пусть это будет дирижер!
— Театр через 50 лет — это все еще живые люди или VR-проекции с идеальными голосами?
— Такое тоже будет, но все равно интересен будет театр с живыми людьми, которые будут смотреть на других живых людей. Я думаю, что театр не умрет. Это моя мечта, и я хочу, чтобы она сбылась.
Беседовал Николай Яременко, главный редактор ИА «РосБалт», доцент Финансового университета при правительстве РФ