Лариса никогда не считала себя хищницей. Она была просто женщиной, которая очень четко понимала разницу между тридцатью четырьмя и двадцатью шестью годами.
Эта разница ощущалась не в зеркале. Зеркало как раз показывало картинку весьма достойную, с подтянутым овалом лица благодаря уколам косметолога и дорогому уходу, с телом, которое она истязала в зале трижды в неделю.
Разница чувствовалась в тишине квартиры по утрам, когда Руслан еще спал, раскинувшись на ее дорогом постельном белье, а она уже пила свой кофе и залипала в телефон, листая ленты бывших одноклассниц, у которых у всех поголовно были дети, ипотеки и тусклый взгляд.
А у Ларисы был Руслан — смазливый, пластичный, с этой его манерой растягивать слова и носить худи с подвернутыми рукавами так, будто ему все еще девятнадцать. И у Ларисы была тайна, которая грела ее куда сильнее кофе.
Она перестала пить провозачаточные таблетки три месяца назад. Просто выкинула блистер в мусорное ведро под раковиной, аккуратно прикрыв сверху бумажной салфеткой. Никаких угрызений совести она не испытывала, потому что вела внутреннюю бухгалтерию, и баланс, на ее взгляд, не сходился в ее пользу вот уже два года.
Они жили вместе шесть лет. Когда Руслан переехал к ней, у него был мятый рюкзак, диплом какого-то заштатного вуза, где он учился на программиста, но так и не выучился, и амбиций больше, чем у Илона Маска. Лариса уже тогда работала коммерческим директором в мебельной компании, гребла хорошие деньги, и ей было двадцать восемь. Руслану двадцать.
Она привела его со съемного угла, где он ютился с тремя такими же неприкаянными гениями. Привела в свою двушку с дизайнерским ремонтом в центре и начала лепить из него человека.
— Ты просто космос, Лар, — говорил он ей тогда, сидя на подоконнике и болтая ногой в рваном носке. — Я с тобой реально себя нашел. Ты моя удача.
— Удачу надо кормить, Русь, — смеялась она в ответ, заказывая ему нормальные джинсы в интернет-магазине и оплачивая курсы веб-дизайна. — И одевать.
И она кормила, и одевала, и возила отдыхать. Сначала в Египет, потом в Таиланд, потом уже на Шри-Ланку, потому что «в Египте скука, Лар, а нам нужен вайб».
Ей был нужен не вайб, ей нужен был надежный тыл, семья и ребенок. Но Руслан так красиво запрокидывал голову, когда смеялся, и так вкусно пах в постели чем-то цитрусовым и молодым, что она каждый раз откладывала серьезный разговор на потом. Ему было двадцать два, потом двадцать три, потом двадцать четыре. И какая там семья, скажите на милость? Пацан же совсем.
Но пацан взрослел, мужал, и вот тогда Лариса впервые почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног. Ей стукнуло тридцать два, и на вечеринке у его друзей какая-то двадцатилетняя дурочка с розовыми волосами, заметив Ларису за колонной, громко спросила у Руслана: «А что это за тетя с тобой?»
Лариса не подала виду. Она вообще умела держать лицо так, что позавидовал бы любой дипломат. Она просто подошла, обняла Руслана за талию, собственнически и крепко, и, глядя в глаза этой розововолосой, сказала: «Я не тетя, я его будущая жена». Руслан тогда скривился, как от зубной боли, и потом, уже в машине, закатил ей скандал.
— Лар, ну ты чего начинаешь? Какая жена? Мы же обсуждали, что штамп в паспорте — это прошлый век, мещанство какое-то. Я думал, ты выше этого.
— Выше чего, Руслан? — Лариса парковалась и не смотрела на него, потому что боялась, что взгляд выдаст ее отчаяние. — Я не выше желания иметь нормальную семью. Мы шесть лет вместе. Ты живешь в моей квартире, спишь в моей постели, ешь мою еду. В каком месте мы не семья?
— Семья — это не про борщ, Лар, — он тогда впервые говорил с ней таким тоном, менторским, словно объяснял первокласснику очевидную истину. — Это про общие ценности. Я еще не нашел себя, понимаешь? Мне нужно встать на ноги, реализоваться. Я не могу сейчас брать на себя ответственность за кого-то еще. Я сам еще ребенок, если по-честному.
— Тебе двадцать шесть, Руслан. Двадцать шесть! — она повысила голос, и стекла в машине слегка запотели от их дыхания. — Мои одноклассники в двадцать шесть уже по второму ребенку рожали, и ничего, встали на ноги как-то, реализовались.
— Вот именно, твои одноклассники, — он фыркнул и отстегнул ремень безопасности. — Ты все время равняешься на каких-то серых людишек из своего прошлого. Я не хочу как они. Я хочу свободы, хочу путешествовать, творить. Зачем ты меня все время загоняешь в эту клетку? Зачем тебе ребенок? Ты и так прекрасно выглядишь. Мы потеряем эту искру, Лар. Мы станем как все, будем обсуждать памперсы и кредиты.
— А что ты обсуждаешь сейчас, позволь спросить? — она наконец посмотрела на него, и он, видимо, увидел в ее глазах что-то такое, что заставило его замолчать и отвести взгляд. — Ты обсуждаешь, куда бы тебе сгонять на выходные с друзьями на моей машине. Ты обсуждаешь, какой макбук тебе нужен для «творчества». Ты не творишь, Русь, ты потребляешь. И меня ты потребляешь.
Он тогда выскочил из машины и до утра не разговаривал. А Лариса сидела и смотрела на свои руки, которые лежали на руле. Руки были ухоженные, маникюр свежий, кольца с бриллиантами — все заработано ею самой. Ей вдруг стало страшно не от того, что он уйдет, а от того, что она его отпустит в свободное плавание, и какая-нибудь очередная розововолосая девица через год въедет во все готовое. В ее мужчину. Потому что она его создала. Она оплатила его стоматолога, научила одеваться, познакомила с нужными людьми и вдохнула в него ту уверенность, с которой он теперь разглагольствовал о «клетке». Выпустить этого зверя в лес, где он тут же найдет себе новую, более молодую самку, было бы верхом несправедливости. И где-то в тот момент в ее голове и начал зреть план, который она сама для себя оправдывала не коварством, а высшей справедливостью.
Наутро он, конечно, пришел мириться. Он всегда приходил мириться, потому что идти ему было некуда. Обнял ее сзади, пока она варила ему овсянку с ягодами — он следил за питанием, — уткнулся носом в затылок и зашептал, как он ее любит, как она самое дорогое, что у него есть, и что все будет, просто нужно еще немного подождать, еще чуть-чуть, еще один год, еще один проект.
Лариса не оборачивалась, помешивала кашу и думала о том, что оплодотворяющие свойства сперматозоидов, по данным статистики, начинают неуклонно снижаться после тридцати пяти лет у мужчин, а ей уже тридцать четыре. Еще один год, еще один проект — и ее собственный биологический материал превратится в тыкву. Она уже не могла ждать.
Три месяца назад она выкинула таблетки. Интим у них был регулярный, довольно качественный. Руслан в постели был неутомим, а Лариса перестала имитировать оргазмы еще года два назад, когда поняла, что это глупо имитировать удовольствие в отношениях, где ты и так получаешь удовольствие довольно опосредованно, через ощущение власти и контроля. Контроль над ситуацией она и начала возвращать себе в тот день, выкидывая яркую упаковку с препаратом, который пила много лет.
Никаких угрызений. Только шахматный расчет и злорадное предвкушение: когда ставки сделаны, назад дороги нет.
Месячные не пришли в срок через восемь недель. Лариса не стала делать тест дома, пошла сразу в частную клинику, сдала кровь на ХГЧ, и когда администратор с дежурной улыбкой протянула ей запечатанный конверт, она уже знала результат. Она разорвала конверт прямо там, у стойки, пробежала глазами по цифрам, которые в разы превышали референсные значения, и аккуратно сложила листок в сумку. Сердце колотилось от дикого, пьянящего чувства победы.
Она сделала это! Она поставила жирную точку в затянувшейся игре. Теперь его ход, и ход этот будет вынужденным. Она купила в магазине эклеров и бутылку безалкогольного шампанского — отметить свою тайную, победу.
Вечером, когда он вернулся из своего коворкинга, где он, по его словам, «обдумывал стратегию запуска стартапа», она накрыла на стол в гостиной. Зажгла свечи, надела легкое домашнее платье, которое подчеркивало ее все еще плоский живот и стройные ноги. Руслан удивился, долго мыл руки, рассматривая ее с подозрением.
— Что за праздник? Я ничего не забыл? У нас годовщина какая-то? — он плюхнулся на стул и сразу же потянулся за эклером. — Я сегодня так вымотался, Лар, у меня была встреча с потенциальным инвестором, он, конечно, пока тупит, но я думаю, через месяц мы дожмем.
— Инвестор подождет, — Лариса села напротив и пододвинула к нему бокал с шампанским. — У меня к тебе разговор, Русь. Серьезный. И я хочу, чтобы ты меня выслушал внимательно и не перебивал.
Он замер с эклером в руке, и по его лицу пробежала тень той самой паники, которую она так мечтала увидеть. Ему словно на голову вылили ушат ледяной воды. Он положил пирожное обратно на тарелку, облизал губы и нервно хмыкнул.
— Ты меня пугаешь, Лар. Таким тоном обычно говорят: «я встретила другого» или «ты должен съехать». Что-то случилось?
— Случилось, — Лариса улыбнулась и подвинула к нему через стол конверт с результатами анализов. — Я беременна. Мы скоро станем родителями.
Воздух в комнате сгустился. Руслан смотрел на конверт так, словно там лежала повестка в военкомат. Он не притронулся к нему, просто уставился на белый прямоугольник с красным логотипом клиники, и его лицо начало стремительно бледнеть. Лариса наблюдала за этим спектром эмоций — неверие, ужас, гнев, — и испытывала почти садистское наслаждение. Она ждала.
— Ты шутишь, — произнес он наконец. — Этого не может быть. Ты же пьешь таблетки.
— Перестала, — спокойно ответила Лариса. — Три месяца назад. Специально.
Слова упали на стол, как тяжелые камни. Руслан отодвинулся от стола вместе со стулом, и противный скрежет ножек по дорогому паркету резанул слух. Он вскочил, сделал круг по комнате, запустив руки в волосы, и резко повернулся к ней. Его глаза, которые она так любила за их красивый разрез, сейчас смотрели на нее с такой смесью брезгливости и ярости, что ей на мгновение стало не по себе.
— Специально? Ты серьезно сейчас? Ты специально залетела? — он почти кричал, срываясь на какие-то мальчишеские визгливые ноты. — Лариса, ты в своем уме? Как ты могла? Ты вообще думала обо мне? О нас?
— О нас я думала, — она продолжала сидеть, стараясь сохранять королевскую осанку. Голос ее был ледяным, чтобы контрастировать с его истерикой. — Я думала о нас шесть лет. Шесть долбаных лет, Руслан! Я думала о тебе, когда тащила тебя по врачам. Я создавала нашу семью в одиночку, пока ты «искал себя». А теперь, когда я решила поставить логичную биологическую точку в наших отношениях, я должна спрашивать разрешения?
— Логичную точку? — он схватил со стола эклер и со злостью швырнул его обратно на тарелку, разбрызгав крем. — Ты называешь это логичной точкой? Ты меня подставила! Ты банально, по-бабьи меня подставила! Ты решила мной манипулировать, зажать меня в угол ребенком, потому что боишься остаться одна в свои тридцать четыре года!
— Не смей говорить со мной в таком тоне! — Лариса тоже встала. Теперь они стояли друг напротив друга, как два врага на ринге. — Мой страх остаться одной — это продукт твоего эгоизма. Ты шесть лет кормил меня сказками, жил за мой счет и пел про любовь, а теперь оказывается, это я тебя подставила?
— А что это? Как это называется? — он тыкал пальцем в конверт. — Ты поступила подло, грязно и не по совести. Ты хочешь женить меня на себе обманом. Ты решила, что раз ты старше, то можешь решать за двоих? Ребенок — это не инструмент шантажа, Лариса! Это живой человек!
— А я кто? Я не живой человек? — закричала она, и голос дал трещину. — Я для тебя кто? Ходячий банкомат? Ты думал, я буду вечно спонсировать твои «поиски себя»? Я хочу нормальную семью, Руслан. Я хочу ребенка. Я не молодею, в отличие от тебя. Ты с каждым годом только сочнее, а мне уже тридцать четыре! Ты понимаешь, что это такое — быть женщиной в тридцать четыре? Каждый день смотреть в зеркало и искать новые морщины, пока ты лежишь на диване и строишь из себя гения!
Он замолчал. Просто стоял и смотрел на нее, и в этом взгляде читался приговор их отношениям. Он тяжело дышал, грудь его ходила ходуном под тонкой тканью футболки. Он прошелся языком по зубам, будто пробуя на вкус то, что собирался сказать.
— Делай аборт, — сказал он очень внятно, как будто отдавал приказ. — Мы закроем эту тему. Я серьезно, Лар. Сделай аборт, и будем жить дальше.
— Что? — ей показалось, что она ослышалась, хотя именно этих слов она и ждала.
— Аборт, — повторил он уже громче. — Ты меня слышишь? Я не готов. Я еще слишком молод, чтобы становиться отцом. Я не хочу этого ребенка. Я не планировал его. Ты поставила меня перед фактом, и это чудовищная подлость с твоей стороны. Но я готов ее забыть, если ты прямо завтра пойдешь в клинику и исправишь то, что натворила. Это еще можно исправить. Тогда мы будем вместе.
Ларису затрясло. Она оперлась рукой на край стола, потому что ноги вдруг стали ватными. Она ожидала сопротивления, спора, крика, но этот ультиматум, брошенный так буднично, добил ее.
— Ты сейчас серьезно? Ты мне предлагаешь убить нашего ребенка? — прошептала она. — Ты предлагаешь мне пойти и выскоблить его из себя, чтобы сохранить с тобой отношения, в которых ты мной пользуешься?
— Не называй это ребенком, — поморщился он. — Это пока эмбрион. Сгусток клеток. Не надо этой пафосной драмы. И я тобой не пользуюсь, я тебя люблю. Но я хочу нормальную семью. Свадьба, путешествия вдвоем, построить дом, а потом уже дети, когда оба будем готовы. А не вот это вот. Не по залету. Не когда меня ставят перед фактом.
— Нормальную семью? — Лариса горько расхохоталась, и от этого смеха ему стало явно не по себе. — Ты хочешь нормальную семью? Мы живем вместе шесть лет, Руслан. Шесть! Ты знаешь, какая яйцеклетка у меня в организме? Ты знаешь, какой у меня овариальный резерв? Ты хочешь подождать, пока я войду в климакс? Ты о какой нормальной семье говоришь? Ты за эти шесть лет ни одного, мать твою, предложения мне не сделал! Ты ни разу не сказал: «Лариса, давай попробуем завести ребенка». Ты всегда говорил «подожди», «я не готов», «мне нужно реализоваться». А мои яйцеклетки ждать не обязаны!
— Но ты пошла на подлог! — взорвался он. — Ты нарушила все договоренности! Се.кс — это не согласие на зачатие! Ты понимаешь это? Если бы я знал, я бы предохранялся сам! Ты лишила меня права выбора! Ты решила, что твое «хочу» важнее моего «не хочу»! Ты чудовище, Лариса! Ты эгоистичное, расчетливое чудовище, которое думает только о себе!
— Ах, я чудовище? — она схватила со стола тарелку с эклерами и запустила ею в стену за его спиной. Тарелка разлетелась на десяток керамических осколков, сливочный крем размазался по дорогим обоям. Руслан даже не вздрогнул, только сжал кулаки. — Тогда вали отсюда! Вали из моей квартиры, из моей жизни, из моего дома! Вали и ищи себе молодую дурочку, которая будет слушать твои бредни про «свободу» и «творчество», пока ты будешь сидеть на ее шее! Иди, реализовывайся, гений непризнанный! Но ребенок этот будет! Потому что я так решила! Я хочу этого ребенка! И он будет жить здесь, со мной! И если ты сейчас выйдешь за эту дверь, я подам на алименты, и ты будешь отдавать четверть всех своих будущих гениальных доходов ему до восемнадцати лет! Понял?
Он смотрел на крем на стене, на осколки под ногами, на ее перекошенное от гнева и отчаяния лицо. Он вдруг как-то обмяк, плечи опустились, и он сгорбился, став похож на того самого растерянного двадцатилетнего парня с рюкзаком и дипломом, которого она когда-то подобрала.
— Я думал, ты другая, — сказал он почти шепотом. — Я думал, ты мой друг. Моя опора. А ты, оказывается, просто как все бабы. Ты решила купить меня, как покупала все в своей жизни. Но я не продаюсь, Лара. И ребенком ты меня не удержишь.
Он развернулся и молча пошел в коридор. Она слышала, как он снимает с вешалки свою легкую куртку, как надевает кроссовки, как звенят связки ключей, которую он бросил на тумбочку. Ключи от ее квартиры. Ключи от ее машины. Все. Он уходил налегке.
— Руслан! — крикнула она ему в спину, когда входная дверь уже открылась, впуская в квартиру холодный воздух с лестничной клетки. — Ты хоть понимаешь, что сейчас теряешь? Ты теряешь все!
Он обернулся на мгновение.
— Я теряю тюрьму, Лариса. А ты теряешь молодого люб.овника, который лизал тебе задницу за твои же деньги. И я не знаю, чья потеря больше. Прощай.
Лариса осталась одна в гостиной, посреди осколков тарелки, рядом с размазанным по стене символом их «сладкой» жизни. Ее трясло так, что зуб на зуб не попадал. Она прижала ладони к животу, туда, где еще незаметно для внешнего мира разрасталась крошечная, с ноготок, новая жизнь. Она ждала бури, ждала войны, но не ждала, что он уйдет так спокойно, обернув все против нее. Он переиграл ее на ее же поле. Он сделал ход конем: он пожертвовал фигуру, которую она считала королем, — себя самого, — чтобы выиграть партию.
Следующие дни прошли в каком-то тумане. Лариса не пошла на работу, сославшись на отравление, и это было недалеко от правды — ее тошнило от самой себя, от всей этой ситуации, от его слов, которые занозой засели в мозгу. «Ты решила купить меня… Я не продаюсь… Ребенком не удержишь». Она раз за разом прокручивала в голове их диалог и пыталась найти точку опоры, момент, где она могла бы свернуть не туда, где ее расчет дал трещину. Она ждала сообщения, звонка. Хоть какого-то знака, что он одумался, испугался, осознал.
Он молчал, и его молчание было хуже любых криков. Он блокировал ее в соцсетях, но она через фейковый аккаунт видела, как бодро он обновляет свои сторис. Вот он в каком-то баре с друзьями. Вот он в парке на скейте. Он не страдал. Он вырвался на свободу.
На пятый день она не выдержала и написала ему с левого номера: «Нам нужно поговорить о ребенке. Это наша общая ответственность». Ответ пришел через минуту: «Моя ответственность заканчивается там, где начинается твой обман. Я проконсультировался с юристом. Если ты оставишь ребенка, я буду платить алименты по суду. Это все, что ты от меня получишь. Ни семьи, ни меня ты не получишь. Это был твой выбор». И через пару секунд еще одно: «И удали свой фейковый аккаунт, это жалко».
Лариса швырнула телефон в кресло и завыла. Не заплакала, а именно завыла, в голос, по-звериному, уткнувшись лицом в диванную подушку. Она, сильная, успешная, все просчитавшая Лариса, оказалась в дурах. Она думала, что ребенок — это туз в рукаве, а он оказался джокером, который сломал всю игру. Она хотела привязать его к себе, а вместо этого дала ему железный повод уйти, выставив себя виноватой. Теперь она была в глазах всех его друзей и знакомых истеричкой, которая «коварно залетела», чтобы охомутать молодого и свободного парня. Он уже наверняка всем рассказал эту историю, выставив себя жертвой.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Смотрела на себя долго, придирчиво, так, как не смотрела уже много лет. Без косметики, без укладки, с красными от слез глазами и припухшим лицом. На двадцать пять лет она уже не выглядела. Она выглядела на свои тридцать четыре, на женщину, которую предал мужчина, в которого она вложила душу и ресурсы. Она думала, что покупает любовь и надежность, а купила лишь отсрочку неизбежного. Руслан не был готовым мужиком, он был ее проектом, и когда проект столкнулся с реальностью, он выбрал разрушить ее, а не созидать с ней.
В дверь позвонили. Лариса вздрогнула, сердце подпрыгнуло. Неужели он? Вернулся, одумался, понял, что не сможет без нее? Она босиком пробежала в коридор, глянула в глазок и обмерла. За дверью стояла женщина лет пятидесяти, с тяжелым взглядом и знакомыми скулами. Мать Руслана. Этого визита она боялась больше всего. Она открыла дверь, пытаясь собрать остатки достоинства.
— Здравствуйте, Нина Петровна, — глухо произнесла она. — Проходите.
Та вошла, не разуваясь, прямо в уличных ботинках по паркету, который Лариса мыла накануне. Прошла в гостиную, обвела взглядом осколки, которые Лариса так и не убрала, следы крема на стене, пустую бутылку безалкогольного шампанского на столе.
— Ну, здравствуй, змея, — произнесла она без всяких предисловий, и голос ее звенел от плохо скрываемой ярости. — Значит, решила все-таки петлю на шею моему сыну накинуть? Решила, старая, что молодого парня через постель можно в ЗАГС затащить?
— Нина Петровна, не надо так, — у Ларисы задрожали губы, но она держалась. — Я люблю Руслана. Это наш общий ребенок.
— Общий? — Нина Петровна расхохоталась ей в лицо. — Ты знаешь, как это называется, когда баба тайком от мужика беременеет? Руслан мне все рассказал. Ты ему жизнь сломала, тварь! Он молодой совсем, ему жить да жить, а ты его в отцы записала, не спросив! Это твоя хотелка, вот сама с ней и разбирайся!
— Я никого не наси.ловала, — выкрикнула Лариса, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. — Он спал со мной! Он знал, откуда дети берутся! Это обоюдная ответственность!
— Ответственность по общему желанию, — отрезала Нина Петровна. — Я тебе официально заявляю: если ты оставишь этого ребенка, ты не получишь ни копейки, кроме официальных алиментов. Мы сделаем так, что ты их будешь через судебных приставов по три года ждать, он уволится, устроится уборщиком, и ты будешь получать с его МРОТ жалкие гроши. Мы тебя изведем судами, определим порядок общения через три года, и ты будешь вынуждена отдавать ему ребенка на выходные. Ты этого хочешь? Ты хочешь войны?
Лариса молчала. Картинка, которую она рисовала в своей голове — счастливая семья, он с букетом, она с круглым животом, прощение и венчание, — рассыпалась окончательно. Перед ней стояла реальная жизнь, злая, страшная, с бесконечными судебными тяжбами. Ее ребенок должен был родиться в любви, а не в эпицентре войны, где его будут рвать на части две ненавидящие друг друга стороны.
— Вы высказались? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А теперь пошли вон из моего дома.
Нина Петровна еще что-то кричала с лестничной площадки, но Лариса захлопнула дверь. Она сползла по стене на холодный пол в прихожей, обхватила колени руками и уставилась в одну точку перед собой. В голове билась только одна мысль: она хотела удержать мужчину, а в итоге привязала к себе его семью на ближайшие восемнадцать лет, но не так, как мечтала. Она привязала к себе войну и ненависть.
***
Через два дня Лариса сидела в белом, стерильном кресле частной клиники и заполняла анкету. Руки не дрожали, потому что внутри всё уже перегорело. Она приняла решение не ради него, не ради его матери с её угрозами судов, а ради себя. Ради того ребенка, который должен был родиться в любви, а стал бы разменной монетой в войне, где с одной стороны — она со своей обидой, а с другой — он со своей семьёй, готовые мстить ей алиментами в три копейки и годами унижений.
Она не могла дать этому ребёнку отца, который назвал его «сгустком клеток» и обвинил её в подлоге. Она не могла дать ему бабушку, которая назвала её змеей. Она поняла, что её план был не «высшей справедливостью», а попыткой силой удержать мужчину, который никогда и не был с ней по-настоящему. Он жил в её квартире, ел её еду и пел о любви, но любви там не было. Был взаимовыгодный обмен: она давала ресурсы, он давал иллюзию молодости и страсти. Ребёнок в эту бухгалтерию не вписывался.
Когда она вышла из клиники, на улице шёл дождь. Она стояла под козырьком, вдыхала влажный воздух и чувствовала не боль, а облегчение. Она развязала этот узел и закрыла эту страницу.
Через месяц она продала квартиру, в которой каждая стена напоминала о нём, и переехала в другой район. Она сменила гардероб, причёску и круг общения. Руслан объявился сам, написал ей вдруг сообщение: «Лар, я тут подумал, может, начнём сначала? Без спешки, по-честному? Мама перегнула, а я был дурак. Я согласен на ребенка. Скучаю». Она прочитала, усмехнулась, удалила чат и внесла его номер в чёрный список.
Она вдруг чётко осознала, что готова к нормальной семье. Она готова к ребёнку от мужчины, которому не нужно будет врать про таблетки, который сам, осознанно и радостно захочет его вместе с ней. И эти мужчины есть. А Руслан пусть ищет свою молодую дуру, которой достанется готовый мужик. Лариса больше не хотела тратить своё время на тех, кого нужно тащить на себе и удерживать обманом.