Сегодня в рубрике "Банк читающий" Максим Волков, начальник Управления активно-пассивных операций РосДорбанка - о собственном книжном мире. Не кредитными договорами едиными.
Максим Волков: «Я и моя команда отвечаем за то, чтобы каждый кредитный договор был оформлен идеально. Но сегодня — не про договоры. Сегодня про личное и дорогое — про мою книжную полку».
Я часто слышу стереотип: банкиры читают только бизнес-литературу и сводки новостей. Чушь. Ну, не всю жизнь же мне смотреть в Excel. Книги для меня — это возможность создать свой собственный мир, по своим правилам. И остаться мальчишкой, который помнит, как делал томагавк из школьной решётки.
Мой книжный диапазон — это всегда спор. Между фактом и чувством. Между мемуарами прокурора и романом-катастрофой. Вот недавно перечитывал Скуратова (тот самый Генпрокурор РФ в 90-х, который начал громкие антикоррупционные расследования и более известен историей с баней и девушками). Не ждите извинений, там их нет. Он просто фиксирует, как разваливался Союз. Сухо, по-мужски, с хорошим русским языком. Для меня это интереснее, чем сотня статей аналитиков. Потому что в этих строчках — живая история, где люди принимали решения, а потом не плакали в жилетку.
Рядом на полке — Ярослав Голованов. Публицист, журналист тех же лихих 90-х. Мы с ним закончили одну alma mater — Бауманку. Даже факультет тот же. Он работал с Королёвым. Человек оказался рядом с великими. Он писал о космосе, ракетах, об изобретателях «Катюши» с таким благоговением, что у меня до сих пор горят глаза. Никакого высокомерия «эффективного менеджера». Только чистое «вау» перед инженерной мыслью.
Роман, повлиявший на меня больше всего — это Ильф и Петров. «12 стульев», «Золотой телёнок». Я цитирую их в своей работе, когда хочется сказать: «Лёд тронулся» или «Утром — деньги, вечером — стулья». Острый, злой юмор — это тоже инструмент управления. А рядом с ними — Зощенко. Я в своё время купил 5-томник Зощенко. Там, конечно, много очерков, всякого разного, но есть рассказы, которые режут по живому. Коротко, жёстко, без жалости. Я не представляю жизнь без юмора.
Ценю Воннегута. «Бойня номер пять» — страшная книга про разбомбленный Дрезден. Никто не даёт ответа: «зачем сожгли город?». Но после неё ты перестаёшь верить в красивые лозунги о целесообразности. Уважаю «Полёт над гнездом кукушки» и великий фильм по нему с Джеком Николсоном.
А знаете, что возвращает мне силы? Детство. Сергей Алексеев, «Жизнь и смерть Гришатки Соколова», индейцы Майна Рида. Я до сих пор помню запах детской библиотеки на Дубнинской, у меня был читательский билет, я был частым гостем там. Я болел за краснокожих. Мы делали томагавки из ламп и фехтовали во дворе. Это такой же важный пласт моей личности, как работа в банке.
Из школьной программы люблю Шолохова. Почти всего. «Тихий Дон» — это мощь. Там кровь молодого писателя кипит. И это читается. И все разговоры про сомнительность его авторства — чушь. Я стою на своём: Нобелевку ему дали за талант, а не за политические поддавки.
У меня нет любимого жанра. Есть тексты, которые не врут. Про развал страны, про космос, про индейцев. Про то, как работают рестораны изнутри (читал у Оруэлла — мерзко и честно). А ещё есть его «Скотный двор». Там верный конь пахал, пахал, пахал — и от работы подох. В «Скотном дворе» победили не свиньи. Просто лошади устали верить.
Читайте не для галочки. Читайте как разведку умом.
P.S. А вы в детстве за кого болели — за бледнолицых или за индейцев? Ответ определит всё.