Вы наверняка помните этих "кунаков" в фильме "Кавказская пленница". Но если всмотреться в их странные шапки, складки одежды и почти карнавальную важность походки, сцена вдруг перестаёт быть просто шуткой.
Я люблю возвращаться к таким гайдаевским эпизодам. Сначала смеёшься, потом ставишь паузу, а потом понимаешь: за коротким комическим выходом может стоять целая история чужих образов, случайных находок и режиссёрской памяти.
Не шутка, а след чужого образа
В сцене ресторана дядя Джабраил представляет Шурику "кунаков влюблённого джигита", и троица появляется в таком виде, будто на минуту забрела в фильм из другой эпохи. Это не просто смешная одежда. Она нарочито театральна, чуть дикая, почти маскарадная. И поэтому цепляет глаз даже у тех, кто видел "Кавказская пленница" десятки раз.
Для меня здесь важна одна вещь: у Леонида Гайдая смешное почти никогда не строится на случайной нелепости. Он не бросал в кадр первую попавшуюся странность только ради мгновенного эффекта. Даже когда шутка кажется лёгкой, за ней обычно стоит точный расчёт. Жест, пауза, походка, предмет, головной убор. Всё работает на образ.
Есть убедительная версия, что внешний вид этих "кунаков" Гайдай не придумал в полном отрыве от других экранных образов. Он мог опереться на куда более старый визуальный источник, на фильм "Песня мошенника", вышедший в 1930 году. Прямого признания режиссёра у нас нет. Но сама визуальная рифма выглядит слишком выразительно, чтобы пройти мимо неё.
Как Гайдай собирал свою комедию
Чтобы понять, почему эта версия кажется правдоподобной, полезно вспомнить, как вообще складывался путь Леонида Гайдая к его большому комедийному стилю. После фильма "Жених с того света" режиссёр оказался в тяжёлом положении. Цензура картину не приняла в первоначальном виде. Из неё вырезали множество эпизодов, и в результате лента сократилась до 48 минут.
Сейчас это и правда кажется почти невероятным. Мы привыкли смотреть на Гайдая как на автора, который будто сразу пришёл в кино со своим готовым ритмом и чувством смеха. Но в конце 1950-х его карьера действительно могла пойти совсем по другому пути. И это особенно остро ощущается, если помнить, сколько потом появилось фильмов, без которых трудно представить советскую комедию.
В тот момент режиссёру помог Иван Пырьев. Именно он предложил Леониду Гайдаю подключиться к работе над более безопасным материалом, будущим фильмом "Трижды воскресший" по повести Александра Галича. Картина получилась добротной, но не той, по которой сегодня вспоминают Гайдая. Она не раскрыла его главную силу. Скорее дала ему возможность удержаться в профессии.
И это, как мне кажется, очень важный поворот. После неудачного столкновения с цензурой и после вынужденной дисциплины режиссёр особенно остро нуждался в собственной территории. В таком кино, где можно собрать всё, что его действительно смешит и цепляет: газетный абсурд, пластический гротеск, литературную нелепость, визуальную эксцентрику.
Этот переход важен и для темы "кунаков". Режиссёр, который строит комедию из нескольких слоёв, почти неизбежно так же работает и с визуальным образом. Он не просто придумывает смешной костюм. Он ищет форму, в которой уже есть культурная память, жанровая маска и готовый комический заряд.
От фельетона к троице
В какой-то момент Леонид Гайдай отправился к родителям в Глазково, бывшее предместье Иркутска. Там, разбирая на чердаке старые газеты, он наткнулся на фельетон, который и дал ему толчок для новой истории. Не для большого программного высказывания. Для короткой, точной и хлёсткой комедии.
Но и это ещё не вся цепочка. До того Гайдай уже читал рассказ австралийского писателя Генри Лоусона "Заряженный пёс". Если смотреть на эту линию внимательно, становится ясно: будущая гайдаевская комедия родилась не из одного внезапного озарения. Она выросла из наложения текстов, интонаций и найденных сюжетных механизмов. Один источник подал фабулу, другой дал тон, третий подсказал форму.
Именно так, шаг за шагом, появилась легендарная троица. На роль Труса сразу утвердили Георгия Вицина, с которым Гайдай уже работал в фильме "Жених с того света". На роль Балбеса рассматривались Сергей Филиппов и Борис Новиков, но в итоге выбрали Юрия Никулина. Причина звучит очень по-гайдаевски: у него было "очень смешное лицо". Даже сложный грим не понадобился.
С Бывалым история не менее показательная. Эту роль сначала предлагали Игорю Ильинскому, Ивану Любезнову и Михаилу Жарову, но все трое отказались. После этого выбор пал на Евгения Моргунова. И в итоге экранная формула сложилась идеально: самый внешне серьёзный, самый детский, самый тяжёлый. Не просто три человека, а три разные пластики, которые сталкиваются в одном ритме.
Вот что здесь важно. Трус, Балбес и Бывалый тоже не возникли сами собой. Это уже собранная конструкция: литературный толчок, газетный импульс, точный кастинг, режиссёрское чувство маски. А если так, то и их более поздний внешний вид в фильме "Кавказская пленница" вполне логично рассматривать как следующую ступень той же сборки.
И тут возникает главный вопрос: если сама троица родилась из сочетания разных источников, почему её костюмный облик в одной из самых ярких сцен должен был появиться иначе?
Почему кунаки выглядят именно так
К 1966 году, когда снималась "Кавказская пленница", Гайдай уже прекрасно знал силу этой троицы. Юрий Никулин, Георгий Вицин и Евгений Моргунов были не просто актёрами в кадре. Они стали системой мгновенного узнавания. Зритель видел силуэты, движения, выражения лиц и уже заранее считывал комический эффект.
Но в сцене с "кунаками" режиссёр делает дополнительный ход. Он не только выводит знакомых персонажей, но и переупаковывает их визуально. Перед нами как будто всё те же Трус, Балбес и Бывалый, но пропущенные через чужую жанровую оболочку. Чуть разбойничью. Чуть опереточную. Чуть экзотическую.
По одной из убедительных версий, этот образ мог восходить к фильму "Песня мошенника" 1930 года. Картина была звуковой, цветной и музыкальной, что для своего времени уже выглядело эффектно. Её действие разворачивалось в 1910 году на территории Российской империи, в горах, вокруг романтической истории бандита Егора и принцессы Веры. Сам фильм до наших дней полностью не сохранился. Последняя копия, как принято указывать в публикациях об этой картине, погибла в 1965 году при пожаре, а позже был найден только короткий фрагмент длиной около двух с половиной минут.
Почему эта версия выглядит правдоподобной? Потому что Гайдай умел цепляться за яркий визуальный код. Он мог взять образ, вынуть его из исходной драматической или авантюрной среды и вставить в комедию так, что тот начинал работать уже на смех. Не как цитата для киноведов. Как мгновенно считываемый аттракцион для зрителя.
И это, на мой взгляд, главное. Даже если допустить, что перед нами именно заимствование, оно у Гайдая не выглядит ленивым повтором. В фильме "Песня мошенника" подобный кавказско-разбойничий колорит был частью романтического приключения. В фильме "Кавказская пленница" похожий тип внешности превращён в комический инструмент. Костюм больше не обещает опасность или страсть. Он обещает нелепость.
Сравните саму функцию образа. Там он, вероятно, создавал экзотику и мелодраматическое напряжение. Здесь он нужен для того, чтобы подчеркнуть искусственность ситуации, раздуть её почти до буффонады и ещё раз показать любимый гайдаевский приём: серьёзный вид при заведомо смешном содержании. Персонажи входят важно. А смысл их появления уже сам по себе абсурден.
Вот где, как мне кажется, прячется настоящий секрет сцены. Мы смеёмся не только над героями. Мы смеёмся над самой культурной маской, которую на них надел режиссёр.
Если вам близко советское кино не только как ностальгия, но и как живой разговор о людях, сценах и смыслах, загляните на канал "Советское кино для всех". Это ваш билет в прошлое, где каждый фильм хранит память о времени, которое мы любим и помним.