Прабабушка моя Аксинья Романовна имела в деревне дурную репутацию.
— У, ведьма! — оборачивались ей вслед мужики и зло сплёвывали. Чаще всего она на это внимания не обращала. Но иногда останавливалась, совала руку в карман кофты, вытаскивала какой-нибудь требухи из него, шептала в ладошку и сдувала в сторону обидчика. Тогда все затихали, бабы крестились и уходили за свои ворота.
Много ли надо измождённому колхозной тяжбой человеку заболеть? Вот когда это случалось, виноватой единогласно признавалась она — баба Сина. Скотина пала или заблажила? Ведьма наслала порчу. Свинья ребёнка затоптала? Она обернулась в зверя…
Аксинья Романовна была пришлая, из города. За это в деревне не любили. Сидя в своём тихом одиноком домишке, баба Сина часто смотрела как мимо проходят односельчане, машут рукавами в её сторону, что-то говорят между собой.
— Супостаты бестолковые, — беззлобно ругалась она.
Меня к ней не пускали. Было мне в ту пору четыре года. Бабушка строго-настрого запретила ходить к своей свекрови. Учила так:
— Смотри у меня, Елена Викторовна! Она поманит, коли увидит, так ты окрестись и живо беги в дом!
У нас в семье так принято, по имени-отчеству.
Я кивала в знак согласия. Но покуда бабушка шла в садок перед домом, чтобы собрать ягоду, сбегала через огород в домик бабы Сины.
Мне она нравилась. И кружевные подзоры на кровати нравились, и полотенца, вышитые красными петушками, и ярко-жёлтые, обсыпанные сахаром, лимонные конфеты в вазочке. От прабабушки пахло ароматным мылом. Деревенские пахли коровами, потом и луком.
— Бабуль, научишь вышивать крестиком?
Она изучающе смотрит чёрными глазами.
— А стараться станешь ли, деваха? — спрашивает баба Сина.
От этого слова «деваха» я сразу кажусь себе взрослой и очень хочу стараться.
— Ага!
Мы пьём чай из фарфоровых чашек на блюдцах. У нас таких не было. Были «люминевые», как их звали деревенские. На бабушке белая рубаха с фестонами и чёрная юбка. Так выглядит наш музыкальный руководитель в детском саду, когда она садится за пианино на утреннике. Но для бабы Сины это обычный вид. От этого она кажется мне суровой и красивой.
— Почему меня к тебе не пускают? — спрашиваю я уже не в первый раз. Она не торопится отвечать.
Неожиданно из настенных часов показывается кукушка.
— Ай! — вздрагиваю от её звуков и проливаю на себя чай.
— Ты, что ли, неряха? — строго спрашивает бабуля.
— Я ряха, ряха! — обижаюсь на некрасивое слово.
Она смеётся:
— Ладно, беги домой! Не то хватятся, тогда Вихтор придёт, обеим достанется.
Вихтор — это мой отец. Он тоже не даёт ходить к прабабушке. На самом деле он ничего не скажет, молча возьмёт за руку и уведёт, но бабуля почему-то боится его молчаливого взгляда больше, чем криков снохи.
Я нехотя встаю, обнимаю прабабушку, вдыхаю яблочный аромат. Она ласково гладит по голове.
— На, держи! — ссыпает в карман жёлтых конфет. — Всё равно уделалась. Съешь по дороге.
Я бегу среди картофельных кустов, которые мне по пояс, а то и выше. Рассматриваю по пути то божьих коровок, то кузнечиков. Мне нравится поставить сандалию около зелёного тельца, слегка пошевелить ею, чтобы оно дёрнулось и упрыгнуло в траву.
В нашем дворе тихо. Значит можно задержаться возле дров. Выкладываю лимонные шарики на бересту. Пальцы в раскисшем сахаре. Я облизываю их, чтоб никто не увидел жёлтых рук. Кисло, сладко и вкусно.
— Ты куда запропастилась, неугомонная? Опять к курям полезла? — слышу ворчание бабушки.
— Я здесь, баба! — наскоро вытираю руки лопухом и бегу ей навстречу.