Готов ли ты узнать, что на самом деле происходит за кулисами легендарной улыбки Хоумлендера? Эта история погружает в сознание самого могущественного и сломленного супергероя мира, раскрывая детали, о которых молчат в новостях Vought.
Пролог: Игра с огнем
Дождь барабанил по стеклянному куполу Башни Vought, разбивая городские огни на тысячи дрожащих осколков. Джон Гилман, которого мир знал как Хоумлендера, стоял у панорамного окна, скрестив руки на груди. Плащ тяжело свисал с плеч, пропитанный влагой и чем-то еще — запахом гари, который он принес с собой с очередного задания. Он не двигался уже двадцать минут, глядя вниз, на муравейник машин и пешеходов, спешащих укрыться от непогоды. Где-то там, на пятьдесят восьмом этаже, заканчивался его мир и начинался их — мир людей.
Сегодняшний день был особенно долгим. Операция в Чикаго пошла не по плану — не то чтобы его планы вообще учитывали чье-то мнение, но формальности требовали рапортов и пресс-конференций. Сверхчеловек с замашками террориста решил, что может бросить вызов самому Хоумлендеру. Наивный дурак. Джон раздавил его череп о бетонную стену заброшенного завода быстрее, чем тот успел моргнуть.
Он вздохнул, и от его дыхания стекло запотело, образовав мутное пятно. Когда-то такие моменты приносили удовлетворение, почти радость. Теперь — лишь глухую, тянущую пустоту, которую не могли заполнить ни обожание толпы, ни страх подчиненных, ни даже молоко, которое он продолжал пить по старой привычке, словно в ритуальной попытке вернуть что-то давно утерянное.
Часть 1: Отражения прошлого
Лаборатория светилась холодным белым светом. Длинные ряды пробирок, мониторы, жужжание аппаратуры — этот звук преследовал его в кошмарах даже сейчас, спустя десятилетия. Джон не любил спускаться в подвальные уровни Башни, но сегодня что-то тянуло его сюда, словно невидимая нить, связанная с прошлым.
Доктор Фогельбаум, его создатель и первый мучитель, давно умер. Джон лично убедился в этом — не то чтобы он испытывал по этому поводу какие-то сильные эмоции. Скорее, удовлетворение от завершенности гештальта. Но призраки прошлого не умирают вместе с людьми, они продолжают жить в памяти, в шрамах, которые не видны глазу, но ощущаются острее любых физических ран.
— Скучаешь по старым временам, Джон? — голос раздался за спиной, и Хоумлендер напрягся прежде, чем узнал его.
Мэделин Стилвелл. Была бы она жива — возможно, все сложилось бы иначе. Но она мертва, и он сам сделал это, хотя воспоминание о том моменте до сих пор вызывало странную смесь боли, ярости и… облегчения.
— Тебя здесь нет, — произнес он, не оборачиваясь. — Ты просто проекция моего сознания, вызванная стрессом и недосыпом.
— Разве это делает меня менее реальной? — Мэделин, или ее призрак, обошла его и встала перед стеллажом с детскими фотографиями. — Посмотри на себя. Маленький Джонни в белой комнате. Сколько тебе здесь? Семь? Восемь?
Хоумлендер сжал кулаки. Он знал каждую из этих фотографий. На одной он стоял, прижавшись лбом к стеклу, глядя в объектив с выражением недоумения и страха. На другой — держал в руках плюшевого медведя, единственную игрушку, которую ему позволяли иметь. Игрушка была старой, с оторванным ухом, но он любил ее так, как никогда не умел любить живых людей.
— Я пришел сюда не для того, чтобы предаваться ностальгии, — отрезал он.
— Тогда зачем ты здесь? Зачем спустился в подвал, если не для того, чтобы вспомнить?
Ответа у него не было. Или он не хотел его признавать.
Часть 2: Человечность как проклятие
Утро началось с очередного интервью. Камера, свет, гримеры, суетящиеся вокруг с кисточками и пуховками — Джон смотрел на них с нескрываемым презрением, но продолжал сидеть неподвижно, позволяя делать свою работу. В конце концов, имидж требовал поддержания.
— Мистер Хоумлендер, вы готовы? — молоденькая ассистентка с бейджиком “Эмили” заглянула ему в глаза с тем восторженным обожанием, которое всегда вызывало у него смешанные чувства. С одной стороны, оно подпитывало его эго, подтверждая исключительность. С другой — напоминало, насколько они все ничтожны. Мотыльки, летящие на пламя.
— Я всегда готов, — улыбнулся он своей фирменной улыбкой — идеально выверенной, репетируемой часами перед зеркалом в начале карьеры, а теперь ставшей второй натурой.
Интервью шло по стандартному сценарию: вопросы о последней миссии, о планах Vought по расширению влияния Суперов в силовых структурах, о благотворительном фонде имени Хоумлендера. Джон отвечал механически, вставляя в нужных местах паузы и полуулыбки. Но затем ведущая, немолодая женщина с острым взглядом журналистки старой школы, задала вопрос, к которому он не был готов:
— Скажите, Джон — можно я буду называть вас Джон? — за всеми этими подвигами и спасением мира, остается ли у вас время просто побыть человеком? Сходить в кино, почитать книгу, возможно, даже влюбиться?
В студии повисла тишина. Оператор замер, режиссер за пультом перестал дышать. Хоумлендер почувствовал, как маска начинает трещать по швам, и это ощущение было одновременно пугающим и освобождающим.
— Человеком? — переспросил он, и его голос прозвучал тише обычного. — Знаете, мне часто говорят, что я — идеал человека. Вершина эволюции. Сверхчеловек. Но никто никогда не спрашивает, хочу ли я просто быть… обычным.
Он осекся, понимая, что сказал лишнее. Камеры продолжали снимать, фиксируя этот момент слабости, который завтра разлетится по всем новостным каналам. Где-то в наушнике зашипела Мэделин, но она была мертва, а новая глава PR-отдела, Эшли, лишь испуганно молчала, не зная, как реагировать.
— Я хотел сказать, что быть Хоумлендером — это не работа и не роль, — быстро добавил он, возвращаясь к привычному тону. — Это моя сущность. И я счастлив служить человечеству всеми своими силами.
Но правда уже прозвучала, и он знал, что этот момент будут пересматривать и анализировать сотни, тысячи раз. И каждый раз это будет напоминать ему о том, что настоящая правда еще страшнее: он не знает, каково это — быть человеком. И, возможно, уже никогда не узнает.
Часть 3: Сын и тень
Райан ждал его в пентхаусе, сидя на огромном диване перед включенным телевизором. Мальчик смотрел какой-то мультфильм, и его лицо было сосредоточенным и серьезным — совсем как у отца в минуты раздумий. Когда Джон вошел, он поднял глаза, и в них промелькнуло что-то среднее между страхом и надеждой.
— Привет, пап.
— Привет, сынок.
Слова давались с трудом. Хоумлендер не знал, как быть отцом, не знал, что значит воспитывать, а не тренировать с рождения быть оружием. Вся его модель отношений строилась на доминировании и подчинении, а с Райаном это не работало. Мальчик обладал той же силой, что и он сам, потенциально даже большей. И Джон чувствовал это физически — странное эхо в груди, когда сын находился рядом, словно их силы резонировали друг с другом, создавая диссонанс.
— Как прошел день? — спросил Райан, и в его вопросе было столько искреннего интереса, что Хоумлендер на мгновение растерялся.
— Обычно. Интервью, пресс-конференция, потом заседание совета директоров.
— Ты выглядишь уставшим.
Уставшим. Никто и никогда не говорил ему этого. Хоумлендер не устает, не спит, не ест как обычные люди. Он — совершенство. Но сейчас, стоя посреди своей роскошной гостиной с видом на Манхэттен, он действительно чувствовал усталость — глубокую, накопившуюся за десятилетия.
— Со мной все в порядке, Райан. Лучше расскажи, как твои занятия.
Они проговорили около часа. О школе, которую мальчик посещал тайно, под чужим именем, о друзьях, которых у него быть не могло по-настоящему, о том, как трудно контролировать лазерное зрение, когда злишься или расстраиваешься. Джон слушал, и что-то в его груди медленно оттаивало, как лед под весенним солнцем.
— Знаешь, — сказал вдруг Райан, — иногда я думаю, что было бы здорово, если бы мы не были такими… особенными. Если бы я мог просто пойти в парк с ребятами и не бояться, что могу кого-то случайно убить.
Джон вспомнил фотографию из лаборатории. Маленький мальчик за стеклом, с плюшевым медведем в руках. Тот же страх, та же изоляция, то же одиночество.
— Это никогда не пройдет, Райан, — сказал он тихо. — Но можно научиться с этим жить.
— Ты научился?
Вопрос прозвучал как удар. Хоумлендер мог солгать, мог отшутиться, мог просто уйти, оставив вопрос без ответа. Но перед Райаном он хотел быть честным — возможно, впервые в жизни.
— Я пытаюсь, сынок. Каждый день пытаюсь.
Часть 4: Разбитый образ
На следующий день разразился скандал. Фрагмент интервью разошелся по сети с молниеносной скоростью, обрастая комментариями и домыслами. “Хоумлендер признался в человеческих слабостях”, “Супермен хочет быть обычным?”, “Что скрывает Vought о своем главном герое?” — заголовки кричали с экранов, и каждый из них был маленькой иглой, вонзающейся в тщательно выстроенный образ.
Совет директоров собрался на экстренное совещание. Эшли металась по комнате, заламывая руки и бормоча что-то о репутационных рисках. Остальные Суперы — Семерка — сидели за длинным столом, избегая смотреть на своего лидера. Только Королева Мэйв, как всегда, смотрела прямо и бесстрастно, и в ее взгляде читалось что-то похожее на понимание.
— Это катастрофа! — причитала Эшли. — Рейтинги падают, акции Vought потеряли три процента на открытии торгов. Нужно срочно что-то делать! Пресс-конференция, благотворительная акция, что-нибудь громкое и героическое!
Хоумлендер молчал, барабаня пальцами по столу. Внутри него боролись два существа: одно хотело применить силу, выжечь дотла весь этаж вместе с этими ничтожествами, которые смеют его критиковать, другое — странное, новое, непривычное — хотело просто уйти. Исчезнуть, полететь куда-нибудь далеко-далеко, где нет камер, рейтингов и ожиданий.
— Никакой пресс-конференции, — произнес он наконец. — Я сам решу этот вопрос.
— Но Джон, мы должны…
— Я сказал: сам. Решу.
Он поднялся, и все присутствующие инстинктивно отпрянули. Даже Мэйв чуть напряглась, хотя ее лицо осталось бесстрастным. Хоумлендер обвел их взглядом — испуганную Эшли, невозмутимую Мэйв, напряженного Эй-Трейна, всегда готового к бегству, новичков, чьих имен он даже не запомнил, — и вышел, не прощаясь.
Часть 5: Полет в пустоту
Небо встретило его ледяным ветром и серыми облаками. Он поднимался все выше, оставляя внизу небоскребы, мосты, реки, пока весь город не превратился в тусклое пятно света под облачным одеялом. Здесь, на высоте, где воздух был слишком разрежен для дыхания обычного человека, а температура опускалась ниже минус пятидесяти, Хоумлендер чувствовал себя почти свободным.
Он завис в небе, раскинув руки, позволяя ветру трепать плащ. Когда-то в детстве ему говорили, что он способен летать, потому что он — бог. Потом, в отрочестве, — что полет это проявление его сверхчеловеческой природы, дар, который он должен использовать во благо. Но никто никогда не спрашивал, что он чувствует на самом деле, паря между небом и землей.
А чувствовал он странную смесь эйфории и тоски. Эйфории — потому что здесь, наверху, он действительно был один и свободен от всего. Тоски — потому что это одиночество напоминало о том, что он навсегда отделен от остального человечества непреодолимой стеной.
— Я мог бы уничтожить их всех, — прошептал он в пустоту. — Одним взглядом, одним движением. Весь этот город, всех этих людей, которые требуют от меня быть идеальным, но никогда не спросят, чего хочу я сам.
— Так почему не уничтожаешь? — голос раздался откуда-то изнутри, из глубины сознания. Голос, похожий на его собственный, но более резкий, циничный.
— Потому что… — он замялся, не зная ответа. Действительно, почему? Что держит его? Страх? Мораль, которой его пытались научить? Или что-то другое, необъяснимое, что заставляет его все еще изображать героя, когда внутри давно живет монстр?
— Потому что я не хочу быть один, — ответил он наконец.
Правда, сказанная вслух впервые за много лет, прозвучала оглушительно даже в разреженном воздухе стратосферы. Все его злодеяния, все смерти, которые он оставил за спиной, весь культ личности, возведенный Vought вокруг его имени, — все это было не ради власти, не ради превосходства. Это была отчаянная, детская попытка быть любимым. Единственным способом, который он знал: внушая страх и обожание одновременно.
Часть 6: Возвращение
Он вернулся в город глубокой ночью. Огни Манхэттена горели, как всегда, ярко и безразлично к его внутренним терзаниям. Хоумлендер медленно снижался, скользя между небоскребами, пока не оказался перед входом в скромный дом на окраине — один из тех адресов, которые не значились ни в каких базах данных Vought.
Дверь открылась почти сразу, словно его ждали. На пороге стояла женщина — немолодая, с усталым лицом и седыми волосами, собранными в пучок. Клара Райзингер. Когда-то она была одной из лаборанток в проекте “Сверхчеловек”, одной из немногих, кто относился к маленькому Джону не как к подопытному образцу, а как к ребенку.
— Я знала, что ты придешь, — сказала она просто. — Проходи.
Внутри пахло травами и старыми книгами. На стенах висели фотографии — не постановочные, как в Башне Vought, а настоящие: дети, внуки, пикники, дни рождения. Обычная человеческая жизнь, о которой Хоумлендер мог только читать в книгах или видеть в фильмах.
— Я видел твое имя в старых файлах, — произнес он, усаживаясь в предложенное кресло. — Ты уволилась за год до того, как меня… выпустили в мир.
— Уволилась — громко сказано. Скорее, меня убрали, когда я начала задавать слишком много вопросов о методах воспитания сверхлюдей. — Клара разлила чай по чашкам, и от этого жеста веяло таким домашним уютом, что Джон почувствовал себя почти неуютно. — Ты, наверное, меня не помнишь. Ты был совсем маленьким.
— Я помню, — тихо ответил он. — Вы приносили мне книги. Сказки. И иногда, когда Фогельбаум уходил, вы читали их мне через стекло.
Женщина замерла с чайником в руках, а потом медленно поставила его на стол.
— Ты помнишь, — повторила она, и ее глаза наполнились слезами. — Джон, я… я так виновата перед тобой. Мы все виноваты. То, что мы сделали с тобой, с другими детьми в лаборатории — это непростительно. Я пыталась что-то изменить, но меня не слушали. А потом, когда ты стал Хоумлендером… я молилась, чтобы ты оказался сильнее того, что в тебя вложили.
— Я не знаю, сильнее ли я, — признался он. — Иногда мне кажется, что я именно тот монстр, которого они создали. Но иногда… иногда что-то пробивается. Что-то другое.
Часть 7: Исповедь
Они проговорили до рассвета. Джон рассказывал о своих сомнениях, страхах, поступках, за которые ему было бы стыдно, если бы он умел стыдиться по-настоящему. О людях, которых он убил не задумываясь, и о тех, чья смерть до сих пор отзывается болью. О Мэделин, которую он уничтожил, но не смог забыть. О Бутчере, чья ненависть была единственной честной эмоцией среди всего вороха лжи. О Райане, который стал для него и надеждой, и зеркалом, отражающим все его худшие черты.
Клара слушала, не перебивая, не осуждая, не пытаясь давать советы. Она просто была рядом — впервые в его жизни кто-то был рядом не потому что боялся, не потому что был обязан, а просто… потому что.
— Знаешь, что отличает человека от монстра, Джон? — спросила она, когда солнце начало подниматься над горизонтом. — Не поступки. Даже не намерения. А способность задавать себе вопросы. Способность сомневаться. Монстр не сомневается в своем праве быть монстром. А ты… ты пришел сюда. Ко мне. Через столько лет. Ты спрашиваешь, ты ищешь ответы. Это и есть человечность — не в том, чтобы никогда не ошибаться, а в том, чтобы продолжать искать путь, даже когда кажется, что все потеряно.
Хоумлендер долго молчал, переваривая услышанное. В груди что-то дрогнуло — то ли сердце, которое, как ему всегда казалось, неспособно чувствовать, то ли просто эхо давно забытых эмоций.
— Я хочу попробовать, — сказал он наконец. — Попробовать быть… другим. Не знаю, получится ли. Не знаю даже, с чего начать. Но я хочу попробовать.
— Начни с Райана, — мягко предложила Клара. — Дай ему то, чего не дали тебе. Возможность быть не только оружием, не только символом. Возможность быть просто ребенком. И может быть, через это ты сам найдешь то, что ищешь.
Эпилог: Новый день
Хоумлендер вернулся в Башню, когда солнце уже стояло высоко. Проходя мимо зеркальных панелей в холле, он взглянул на свое отражение: все тот же совершенный костюм, тот же плащ, та же идеальная прическа. Но что-то изменилось — в выражении глаз, в посадке головы. Что-то трудноуловимое, почти незаметное.
В пентхаусе было тихо. Райан спал на диване, свернувшись калачиком, укрытый пледом. Перед телевизором на журнальном столике стояла недопитая кружка с какао и лежала раскрытая книга — “Маленький принц”, которую Джон когда-то читал в лаборатории, прижимаясь лбом к холодному стеклу.
Он осторожно укрыл сына пледом, поправил подушку и сел рядом, глядя на спящего мальчика. Где-то далеко, на краю сознания, все еще звучали голоса — те, что требовали разрушения, власти, доминирования. Но сейчас они были тише, заглушенные другим звуком: ровным дыханием спящего ребенка.
— Может быть, я никогда не стану тем героем, которого вы все хотите видеть, — прошептал Хоумлендер, и его голос был почти неслышен. — Может быть, я даже не стану хорошим человеком. Но я хотя бы попытаюсь. Ради него. И, возможно, ради себя.
За окном шумел бесконечный город, полный людей, которые обожали и боялись его, которые ждали от него подвигов и наказаний, которые никогда не узнают правды о том, что происходит за тонированными стеклами Башни Vought. Но это было неважно. Важно было только одно: впервые за долгие-долгие годы Хоумлендер почувствовал, что его жизнь может иметь смысл, не связанный с рейтингами, акциями и одобрением толпы.
Смысл, который он должен создать сам.
Новый день начинался, и вместе с ним начиналась новая глава — возможно, самая трудная, но и самая важная. Глава, в которой сверхчеловек попытается стать просто человеком. И только время покажет, что из этого выйдет.