Свет сочился сквозь разбитые стеклоблоки крыши густой и мутный, как прокисшее молоко. Он не грел, лишь безжалостно обнажал убожество мертвого цеха.
Зося открыла глаза и тут же вскочила, выбросив вперед руку с зажатым в ней куском заточенной арматуры. Грудь ее тяжело вздымалась, ноздри хищно раздувались, ловя запахи. Пахло сырой бетонной пылью, озоном и горелой шерстью.
Глеба не было.
Там, где ночью горел костер, чернело уродливое пятно сажи. Рядом валялась прожженная солдатская шинель, внутри которой царила пустота. Ни крови, ни следов борьбы. Старик просто исчез, растворился в ненасытном брюхе завода, словно его выпили до дна.
В груди у Зоси шевельнулся липкий, холодный ужас, но она привычно задавила его. В этом мире страх был роскошью, за которую платили жизнью. Смерть здесь бродила рядом, терлась о ноги, как облезлая кошка, и плакать по каждому сожранному ею было некогда.
Она подошла к шинели, брезгливо пнула ее носком растоптанного ботинка. Из кармана выкатился ржавый перочинный нож.
— Сгодится, — сипло бросила Зося в звенящую тишину. Голос прозвучал жалко, чужеродно.
Она сунула нож за пазуху. Живым — металл, мертвым — память. Так здесь жили. Подтянув сползающие штаны, она решительно шагнула в сторону зияющего провала, ведущего в подземные ярусы. В генераторную. Туда, где, по словам сгинувшего Глеба, еще оставалась нетронутая медь. Голод, скрутивший желудок тугим узлом, гнал ее во тьму вернее любого надсмотрщика.
Ступени пахли плесенью и застоявшейся водой. Завод уходил под землю на пять этажей, и с каждым шагом Зосе казалось, что она спускается по гигантской, заржавевшей глотке.
Стены здесь были покрыты влажной испариной. Трубы, толстые, обмотанные лохмотьями стекловаты, тянулись вдоль потолка, похожие на вздутые вены. Вода капала откуда-то сверху: кап... кап... кап... Звук отдавался в висках ударами молота.
Внизу, в вечной сырости, время не имело власти. Здесь царила только материя — грубая, мертвая, но странно разумная в своем гниении. Машины, созданные когда-то руками тысяч безымянных работяг, теперь медленно переваривали сами себя, рождая в темноте новую, непонятную человеку жизнь.
Зося зажгла тусклый китайский фонарик. Луч выхватил из мрака массивные гермодвери. Они были приоткрыты. За ними начиналась генераторная — огромное помещение, заставленное исполинскими стальными цилиндрами турбин.
Она проскользнула в щель, готовая ударить заточкой любого, кто встанет на пути. Но вместо конкурентов-мародеров она увидела нечто иное.
У подножия ближайшего генератора, среди переплетения толстых, как удавы, кабелей, сидел человек. Точнее, то, что от него осталось. Это был Кузьма — бывший моторист, окончательно свихнувшийся пару лет назад. Он был гол по пояс, его кожа приобрела цвет старой бронзы от въевшейся грязи и машинного масла.
Кузьма не спал. Он методично, с религиозным исступлением, полировал куском ветоши медную табличку на боку генератора.
— Уходи, девка, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, будто исходил не из горла, а прямо из стального нутра машины. — Хозяин отдыхает. Вчера он хорошо поел.
Зося сглотнула подступивший к горлу комок.
— Я за кабелем пришла, Кузьма. Отойди. Мне жрать нечего.
Старик медленно повернул к ней голову. Его глаза, выцветшие, почти белые, смотрели сквозь нее.
— Вы все глупые, — мягко, почти ласково сказал безумец. — Вы режете его на куски. Продаете кровь его за копейки. А он живой. Он помнит каждого, кто спину тут гнул. Кто здоровье оставил. Завод не умер, Зоська. Он просто сменил директора.
Кузьма похлопал ладонью по ледяной броне генератора.
— Раньше он жрал наш труд. А теперь ему нужно мясо. Тот старик, что был с тобой... Глеб. Он был горький, но сытный. Его тоска пришлась Хозяину по вкусу.
Зося почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Фонарик в ее руке задрожал. Тени от турбин метнулись по стенам, и на секунду ей показалось, что цилиндры действительно чуть заметно расширяются и сужаются. Дышат.
Но дикая, животная злость вдруг пересилила страх. Злость на эту ржавую махину, на свихнувшегося Кузьму, на всю эту гнилую жизнь, где человек стоил дешевле мотка медной проволоки.
— Пошел ты к черту со своим Хозяином! — рявкнула она, и ее звонкий, молодой голос разрубил тяжелую тишину подземелья.
Она шагнула вперед, занесла арматуру и с силой, от которой хрустнули суставы, ударила по толстому кабелю, питавшему турбину. Старое изоляционное покрытие брызнуло черной крошкой. Медь под ним сверкнула в луче фонаря, как чистое золото.
Завод ответил мгновенно.
Где-то в глубине, за бетонными переборками, раздался тот самый утробный гул, что сожрал Глеба. Пол дрогнул. Металл заскрежетал, словно огромные челюсти начали медленно смыкаться во мраке.
Зося не стала ждать. Ударив еще пару раз, она вырвала кусок толстого кабеля, обдирая ладони в кровь. Закинув добычу на плечо, она бросилась к выходу, не оглядываясь.
Позади, перекрывая нарастающий гул просыпающегося бетонного бога, безумно и счастливо смеялся Кузьма.
Зося бежала по ступеням вверх, к мутному, равнодушному небу, зная лишь одно: пока у нее есть силы вырывать у этого мертвого мира свою пайку — она не станет его пищей.
