Мировой эфир есть субстанция ВСЯКОГО химического элемента и значит — ВСЯКОГО вещества, есть Абсолютная истинная материя как Всемирная элементообразующая Сущность.
Мировой эфир – это исток и венец всей подлинной Таблицы Менделеева, её начало и конец,— альфа и омега Периодической системы элементов Дмитрия Ивановича Менделеева.
СКРЫВАЕМЫЕ АКСИОМЫ
23 января 1907 г.
...С пятницы на субботу чуткие люди русские тревожно спали, как в ночи манчжурских поражений. В эту ночь совершалось ещё одно национальное наше несчастье—умирал великий человек. Могучая душа Менделеева боролась за своё здешнее бытие—и отошла в вечность. Тяжёлая, огромная эта потеря для России.
Менделеев умер. Как-то странно и страшно слышать это. Едва ли кто из смертных, живущих ныне, и уж конечно никто из нас, его сограждан, не проникал так глубоко в неведомую глубь природы, в тайники, где прячется смысл нашего существования. Вооружённый всем познанием строгой науки, обременённый наследием мысли за все века, наш великий учёный ревностно стучался в глухие двери мира—и умер как все, как умирает былинка в поле. Он ушёл один и мы остались одни.
Как много он сделал на нашу человеческую меру, и как немного на меру вечности! Но если даже великий талант и гигантская работа истрачены как будто напрасно, ибо мир остаётся тайной,—то тем живее чувствуешь неизмеримость цели, к которой стремился он, и величие труда, которому он отдал жизнь.
В лице Менделеева сошёл вождь небольшой в России удивительной дружины людей, присутствие которой плохо оценивается в наш материальный век. К глубокому сожалению, именно в последние десятилетия заметно погасает интерес к точному знанию, уважение к нему. Политика и нажива, нажива и политика—как тёмные духи—одолели общество, расстроенное в своей культуре. Древний, священный огонёк Возрождения меркнет. Умы и таланты захватываются ураганом низких страстей, втягиваются в жестокое междоусобие, в гражданскую борьбу, которой конца не видно. Немногие старики ещё держат знамя образованности, но молодёжь, что некогда так рвалась к знанию, ища в нём поучения и руководства, охладела к науке. Она ищет истины вне познания, наконец, она вовсе не ищет истины! Она ищет удовлетворенья страсти. Её упоенье—злоба, её мечта—разрушение. В мрачные времена упадка благородный орден учёных, этих крестоносцев духа, одинок; судьба их, особенно в нашей, полуварварской стране, печальна. Не только толпа невежд теряет уважение к знанию, —самые алтари науки поколеблены. В среду учёных проникают непосвящённые, шарлатаны и предатели, для которых то вечное, что таится в знании, ниже дешёвой популярности, ниже базарных рукоплесканий и пятаков...
Не в светлый вечер закатывается великая душа Менделеева—она закатывается для России в чёрную ночь. Академия бездействует. Никогда не было такого огромного наплыва будто бы желающих учиться, никогда не было более широких прав, более обширных средств,—и что же! Не учатся. Упорно не учатся.
В аудиториях, где когда-то гремели голоса учёных,—где чистая сердцем молодёжь благоговейно вбирала в себя свет знания, как весенняя зелень—солнечные лучи,—в этих аудиториях занимаются сплошь невежественными спорами и пересудами, кровавыми заговорами, бунтом—не только против нации в лице её исторической власти,—но против самого сословия своих учителей, против ордена учёных, священного во все века.
Уже отказывают им в повиновении, отказывают во внимании. Долгие десятилетия честно прожитой в научном труде жизни считаются ни во что. Бескорыстная работа на форпостах человеческой мысли считается ни во что. То обладание истиной, что даётся как награда упорной борьбы за свет, считается ни во что. Студенты презирают учёных, если они не политиканы. Студенты не признают науки, если она, царственная, не нисходит до подпольного заговора. Но почему же в таком случае эти юноши—студенты, и кто дал им право порочить некогда почётное звание, с которым у них уже ничего нет общего?
Смеживший очи свои великий деятель мог бы дать урок им из своего гроба. Не бесславно прожив долгую жизнь свою, он мог бы указать на неё, как на пример иного отношения к истине, иного искания правды. Из могилы как бы слышится его вещий голос: «Я умер, но я жил не напрасно. Я не погубил своих молодых лет в постыдной праздности, я не осквернил служения родине гнусной злобой, я работал из всех сил, данных мне природой, я добивался, стремился, искал, не уставая, я верил в исследование истины и скромно отдал знанию весь свой разум. А вы? Идут драгоценные ваши, невозвратные годы, и вы остаётесь невеждами, полудикарями. Выходя из молодого возраста, вы остаётесь ребятами по развитию. Старея, вы остаётесь закоренелыми лентяями. Чем же в конце концов вы послужите несчастному народу, истомлённому от работы?»
Менделеев умер—утрата одна из самых горьких за последние наши горькие годы. Говорят: «Великий старец дал всё, что мог дать. На восьмом десятке лет от него трудно было ждать нового великого открытия. В 73 года человек уже дал всё, что мог дать отечеству». Как это не верно! Не говорю уже, как это не благодарно, но как не верно!
Менделеев умер не дряхлой развалиной, какою умирает иной сорокалетний прожигатель жизни. Он накануне смерти всё ещё поражал свежестью сил. Как старый богатырь, он двигал своею палицей—пером учёного—ещё очень бодро, что свидетельствуют его предсмертные труды.
Менделеев принадлежал к породе бессмертных, т.е. духовно не стареющих людей. Вспомните Гёте, его несравненную ясность мысли уже на девятом десятке лет. Менделеев мог бы по крайней мере ещё целое десятилетие светить России. Одно присутствие великого человека, хотя бы безмолвное, уже есть служение людям. Пока рать воинов всё ещё видит среди себя старого полководца, одно присутствие его возбуждает бодрость, не поддерживает только, а создаёт энергию. Как магнит служит источником бесконечной индукции во вращающихся около него проволоках, замечательный человек заражает общество своею силой даже молча. А Менделеев не молчал, он не из тех был, что умирают заживо! В теперешнее смутное время, когда малодушие охватило нашу несчастную страну, отсутствие Менделеева—урон огромный. Это одна из тех колонн, падение которых чувствуется во всём здании общества. Ждите, когда ещё явится столь же твёрдый и мощный ум. А именно теперь Россия нуждается в опоре верных сынов своих...
Умер великий человек России. Сегодня его хоронят, но величие его осталось в наследие родины, им прославленной, и родина не должна забыть это. Со смертью замечательного человека начинают говорить о памятнике ему. Это не суета и не тщеславие,—это благородная потребность не уронить из памяти нечто драгоценное, что оставил по себе деятель. Это потребность утвердить в своей благодарности его имя, его живой образ. Нет сомнения, что Петербург и другие города украсятся когда-нибудь памятниками Менделееву, но лучшим памятником было бы то всенародное «поминанье», что зовётся биографией. Для тех, кто знал великого человека, начинается эра служения его памяти—собирания воспоминаний, из которых сложился бы в потомстве его неумирающий образ.
Из биографии Менделеева Россия могла бы вынести важное поучение, теперь для неё спасительное. Оглянись, Россия,—подними гордо голову: у тебя был великий сын! Пока ты в состоянии рождать великих, тебе не страшна смерть. Пока Славянство выдвигает из себя столь самородных людей—доказана непрекращающаяся сила нашего племени, возможность—при несколько иных условиях его блестящего расцвета.
Менделеев был человек не столько настоящей, сколько будущей России, предтеча её грядущей славы. Коренной великоросс, он родился в будущей России—в Сибири, которую недаром все ставят в параллель с Америкой. Он родился в культурной семье, коренной русской, но как бы нового американского типа.
Могучая мать Дмитрия Ивановича, Марья Дмитриевна, выносила шестнадцать детей, прежде чем дать семнадцатое богатырское чадо.
Пример плодовитости—чисто пуританской в эпоху заселения Америки. После тяжких трудов деторожденья, оставшись сиротой с детьми, мать Менделеева нашла в себе силы поднять семью совершенно на американский манер, трудом производительным промышленным.
Слыхано ли, чтобы дама из общества устроила стеклянный завод? В матери Менделеева, урождённой Корнильевой, проснулась та задавленная у многих, но ещё живая черта великорусского племени—предприимчивость, изобретательность, склонность к промыслу. Исключительная черта даровитых рас, она резко отмечена в жизни Менделеева. Увлёкшись точной наукой, наш учёный внёс в неё тот здравый смысл, сметливый и самобытный, что привёл его к открытию основного закона химии. Но именно как человек будущего, Менделеев не удовлетворился голым знанием. Всю долгую жизнь свою он проповедовал прикладное знание, приложение теорий к жизни, проповедовал преобразование быта на началах уже богатого опыта науки.
Менделеев ратовал за использование не только неисчерпаемых богатств, валяющихся у нас под ногами, но и за рациональное использование самой энергии народной. Он ратовал за промыслы, ибо только промыслы дают силам народным культурное употребление. Он доказывал красноречиво, что не может народ благоденствовать в стране, где по условиям климата две трети времени в году проходят даром. Он доказывал убедительно, что не может расцвести земледелие там, где промышленность в зачатии, где нет внутреннего рынка для продуктов земледелия.
Враг подражания, враг многих сторон западной «латынской» культуры, Менделеев с величайшей искренностью проповедовал европейский индустриализм, европейскую систему народного труда, находя в ней единственное спасение наше от экономического рабства у того же Запада.
Как человек истинно-великий, Менделеев отличался глубокой скромностью,—ему в голову не приходило отрицать мир, как это делает, например, Л.Н.Толстой. Менделеев уважал природу—и вместе с нею—природу общества,—стараясь только приспособить её к нуждам человека.
С детства знавший и нужду, и реальные способы бороться с ней, Менделеев верил в могущество труда и знания. Враг утопий, где мечтательное невежество авторов находит стоголосое эхо в наивном невежестве поклонников, Менделеев больше, чем верил: он достоверно знал, что счастье народное возможно, что оно чрезвычайно близко, стоит только внести в жизнь поправки, которые давно ясны для научного зрения. И Менделеев неустанно проповедовал, просвещал общество, выступая в качестве не только гениального исследователя, но выдающегося профессора, публициста, техника, чиновника, государственного человека.
Если он, отрываясь от лаборатории, писал о стеклянном производстве и маслобойном деле, о технике земледелия, о муке и крахмале, о вазелине и винокурении, о химической технологии и пр. и пр., если он ездил то в Закавказье, то в Пенсильванию изучать нефть, то в Донецкую область изучать уголь, если мечтал с Макаровым об открытии северного полюса, если летал на воздушном шаре и изучал спиритизм, если писал о школе для учителей и о поднятии уровня Азовского моря, если погружался в таможенный тариф и в колоссальный материал переписи,—если он умел в каждую работу свою, самую трудную, вложить догадку и здравый смысл, то что же это значит? Только то, что кроме всеобъемлющего ума он любил Россию.
Великий учёный,— признанный всеми академиями, кроме русской,—Менделеев готов был разорвать для родины свою душу, видя тысячи нерешённых задач, в сущности легко разрешимых. В иной стране с более выработанной культурой Менделееву не пришлось бы отрывать себя от любимой науки,—у нас он готов был принести в жертву отечеству даже научную свою гордость.
Человек будущей России, Менделеев работал, как люди будущего—за десятерых. Но в чём он напоминал людей прошлого и что до конца двигало его огромной волей,—это была горячая его любовь к родине. Пусть же не забудет о нём мать-Россия в этот день, когда его хоронят.