В коробке, свернувшись в клубок, лежал щенок алабая. Я уже знал эту породу. И уже понимал — это не подарок на пару лет. Это судьба, которая будет рядом дольше, чем я могу представить.
Прошло больше пятидесяти лет. У меня после Стрелки было ещё много собак. И кошек. И не только их. Но я почти уверен, что всё, что я знаю сейчас о животных, началось в тот день — когда отец поставил картонную коробку на пол и сказал: «Смотри».
Я завёл этот канал, чтобы рассказать. Не учить. Рассказать. И начать надо с неё — иначе ничего из остального не будет понятно.
Подарок
Это был мой день рождения. Десять лет. Жили мы в Джизаке, Узбекистан. Отец часто радовал подарками — я не был обделён. Но в тот день, когда раздался звонок в дверь, я по тому, как он держал коробку, понял: что-то особенное.
Он вошёл и сказал:
— Ну что, сын. Это твой подарок.
В голове у меня в долю секунды пролетело всё: что может быть в коробке такого размера? И вдруг я вспомнил наш разговор накануне — мимолётный, я уже и забыл про него — про дедова Муху (Мухтара), немецкую овчарку, что жила у деда ещё в Термезе.
Отец поставил коробку на пол.
Я открыл крышку. На дне, свернувшись клубком, лежал маленький щенок. Упитанный, пятнистый, не белый — настоящий туркмен. На лбу — маленькое белое пятно, похожее на стрелку.
Отец сказал:
— Алабая привёз с пастбища. Друзья подарили.
Я не помню, что я сказал в ответ. Помню только, что взял её на руки. Она пахла молоком, степью и чем-то ещё — чем пахнут все настоящие собаки, когда они ещё щенки.
Назвали Стрелкой. Из-за пятна на лбу.
Как над ней потом смеялись
Через два года это уже не был щенок. Это было шестьдесят килограммов мускулатуры, нежного подшёрстка и спокойного достоинства. Самец алабая — серьёзная история. А наш — особенно крупный.
И вот идёт по улице двенадцатилетний пацан с такой собакой, и кто-нибудь обязательно спросит:
— А как зовут?
— Стрелка.
Люди замирали. Стрелка? Это же кличка для лайки, для гончей, для маленькой быстрой собачки. А тут — шестьдесят кило туркменского алабая.
Я объяснял каждый раз:
— У неё пятно на лбу было.
Они смеялись. Стрелка смотрела на них спокойно, без интереса. Она знала, кто она.
Сосед Николай
В нашем подъезде была тогдашняя бытовая привычка — обувь оставляли за дверью. Как в азиатских домах. Мы жили на первом этаже. Николай — на втором. Он Стрелку невзлюбил с самого начала.
Один раз, когда я гулял с ней во дворе, он ворчал:
— Теперь весь подъезд вонять будет от твоей псины.
Я возразил — Стрелка чистая, в дом не входит грязной, на лестницу мы стелем тряпку. Он распалился, начал кричать. И вот тогда Стрелка впервые на него огрызнулась. Не зарычала на пустом месте. Огрызнулась на повышенный голос в мой адрес. Это надо было видеть.
С того дня у нас началось.
Стрелка стала подниматься на второй этаж. Брала его обувь. Только его. Других семей не трогала, хотя обувь стояла у каждой двери. Брала его ботинки и относила к мусорным бакам.
Не грызла. Не рвала. Просто аккуратно складывала возле баков. Возвращалась.
Это был протест. Молчаливый и очень собачий.
Николай орал на весь подъезд. Жаловался отцу. Отец молчал. Я смеялся в подушку.
А потом случилось то, что должно было случиться.
Палка
Однажды Николай пришёл пьяный. Увидел нас с Стрелкой во дворе и стал задираться. Не на меня — на собаку. Подошёл слишком близко, схватил какую-то палку, замахнулся.
Стрелка прыгнула. Я успел только крикнуть.
Она не укусила. Остановилась в воздухе — буквально в сантиметрах от его ноги. Зубы показала. Зарычала так, что у соседа палка из рук выпала.
Я держал её за ошейник, она не рвалась. Просто стояла и рычала. Понимала — этого нельзя. Но показала, что могла.
С того дня жалобы пошли всерьёз. И вот тогда отец, который до того держался, сказал мне:
— Сын. Поверь — ей там, на свободе, будет лучше.
Я скрепя сердце согласился. Я тогда не знал, что значит «согласиться», когда тебе двенадцать. Я просто сказал «да», и плакал ночью в подушку, а потом ещё неделю не выходил во двор.
Стрелку отвёз отец. Я не поехал. Не смог.
Через год
Прошёл год. Мне было тринадцать. Я попросил отца отвезти меня к дяде Камалу — пастуху, которому Стрелку отдали.
Мы приехали в горы уже к вечеру. У Камала было три алабая — два кобеля и моя Стрелка.
Дядя Камал сказал:
— Иди к своей Стрелке.
Я увидел её издалека. Она стояла у юрты, пятна на её теле проявились еще больше и белая стрелка, ещё больше, чем я помнил. Я набрал воздуха и крикнул:
— Стрелка!
Она замерла. На несколько секунд — стояла, будто не поверила. А потом огромная алабайская масса понеслась на меня. Я даже испугался. Не только я — отец напрягся, Камал быстро поднял руку, чтобы её остановить, если что.
За два метра до меня она остановилась. Легла на бок. Подставила живот.
Как делала раньше, когда я её чесал.
Я сел рядом с ней на землю и не мог говорить. Чесал ей живот. Она лежала и закрыла глаза.
Год она меня помнила. Год.
На следующий день я весь день провёл на пастбище. Иногда она была со мной — лежала рядом, ходила за мной. Иногда уходила нести службу — у неё были обязанности, и она их знала.
Камал в тот вечер рассказал отцу, что несколько месяцев назад его три алабая, и Стрелка в том числе, отбили отару от стаи волков. Без потерь.
Я слушал и понимал — отец был прав. Здесь её место.
Что было дальше
Я больше туда не ездил. Мы переехали, жизнь пошла своим чередом. Уже много лет спустя я узнал через брата Камала: Стрелка прожила почти пятнадцать лет. До конца — на том самом пастбище.
Она прожила долго.
А главное — начинала свою жизнь у меня на руках, в картонной коробке, на моём десятом дне рождения.
Что я хочу сказать на этом канале
После Стрелки в моей жизни было много всего. Был дедов Муха в Термезе ещё раньше — с ним всё началось. Были ризеншнауцеры — Граф, который ушёл молодым от сердечного приступа на прогулке, и Джесси, у которой я принимал первые в моей жизни роды — шестнадцать щенков за восемь часов. Были алабаи. После Стрелки была Умка, которую мы с женой взяли из приюта, о ней я написал уже. Эта были прекрасные годы общения, переживаний. Были берны — Бруно, тринадцать лет рядом, история которого тянет на отдельную книгу. Сейчас — это Астра, она польская подгалянская овчарка, которую часто путают с лабрадором. Эта белая великанша, что лежит сейчас во дворе и охраняет дом.
Были и кошки — Мурка сибирская, Васян питербол и Тесси абиссинка прямо сейчас сидит на подоконнике, пока я это пишу.
Были и не только собаки с кошками. В детстве у нас жили лиса, сова, ежи, змеи, черепахи, попугаи. Это отдельные истории, и я их расскажу.
Я принимал пять родов. Каждые — особенные, и про каждые могу рассказать по часам. Ко мне стучат в калитку соседи в три ночи, потому что знают: дед откроет и поможет. На собачьей площадке ко мне подходят молодые с хаски и спрашивают — как, что, почему. Я отвечаю, как умею.
Диплома у меня нет. Ветеринаром я не работал.
Наставника у меня тоже не было. Точнее, был — сама жизнь. Сначала я во всём этом был как слепой котёнок. Потом начал читать, спрашивать бывалых, наблюдать. Так постепенно поднабрался.
Этот канал — про то, что я наблюдал больше пятидесяти лет. Здесь будут истории про моих собак и кошек. Истории про чужих, которые прошли через меня. Разборы пород — без интернетной чуши. Про здоровье и клещей. Про роды. Про то, что я сам спрашиваю себя, глядя на Астру за окном.
Я не учу. Я рассказываю.
Если это вам нужно — оставайтесь. У меня впереди ещё много того, чем хочется поделиться. Времени, как мне иногда кажется, уже не так много, как было. Но историй — много.
— — —
А с какой собаки или кошки начинался ваш мир животных? Помните её? Расскажите в комментариях — мне это будет очень интересно прочитать. Я отвечу каждому.
#дед #Стрелка #алабай #детство #манифест #МоиЛюбимыеСобаки