Беседовала Арина Абросимова
Фото предоставлены издательством АСТ
Елена Михалкова, автор более 40 романов, перевернула представление о детективе: никакой чернухи и насилия, только тайны, загадки человеческой души и тонкий юмор. Это детектив одновременно остросюжетный и психологически глубокий, камерный и уютный. Бестселлеры Михалковой расходятся огромными тиражами, а читатели признаются, что после них хочется жить и доверять людям.
– Елена, жанр, в котором вы работаете, обозначен как «жизненный детектив»...
– Этим обозначением пользуется издательство, но мне не совсем понятно, что в него вкладывается, ведь хороший детектив – всегда жизненный. Мне кажется, что я работаю в рамках остросюжетной литературы – так, наверное, будет точнее.
– Детективу как жанру несколько сотен лет, кажется, уже разработаны все возможные варианты развития сюжета. Насколько сложно быть сейчас оригинальным на этом поле?
– С одной стороны, вы правы в том, что за многие годы набор сюжетных ходов для детективщика, набор способов убийства в запертой комнате (так называемый герметичный детектив) конечны и многие из них уже себя исчерпали. С другой стороны, детектив никогда не пишется о способах убийства. А если он пишется только о них, это никудышный детектив. Детектив пишется о людях. По крайней мере, я свои детективы пишу о людях и характерах, о конфликте, о человеке в сложной, часто неразрешимой ситуации, потому что преступление вырастает именно из такой ситуации. А сами люди – неисчерпаемый материал.
– В современной культуре давно существует и развивается довольно пагубная тенденция, почти уже ставшая нормой: «бэкграунд» героев оправдательный – человек совершает преступление, потому что его кто-то или что-то к этому вынуждает. Читатель и зритель входят в его положение, примеряют ситуацию на себя, и таким образом происходит оправдание зла. Как вы к этому относитесь?
– Могу сказать о себе. Есть разница между словами «понять» и «оправдать». Мне как автору нужно прекрасно понимать мотивы преступника. Но это ни секунды не означает, что я его оправдываю. Мне очень близок подход Агаты Кристи. В одном из редких интервью она сказала: «Я не одобряю убийство». Это сложная тема, потому что мы выходим на категории нравственности и морали. А моя задача – рассказать хорошую историю, не впадая в нравоучительность. Автор должен оставаться… назовем это «над схваткой». Однако полностью избавиться от личного отношения к тому, что делают твои персонажи, естественно, невозможно. И оно, конечно, у меня всегда есть. В том числе поэтому у меня практически нет детективов, где хорошие люди совершили бы убийство: потому что я попросту не знаю, как их вытаскивать из такой ситуации. И мне их очень жалко. Я не считаю, что зло можно оставить без наказания. У меня есть десяток сюжетов, которые я не напишу, потому что там хорошие люди кого-то убивают. К чему я должна их привести? К тюрьме? Я вижу причины, загнавшие их в безвыходную ситуацию. Мы же понимаем, что практически любого человека можно вогнать в нее: сдвинуть обстоятельства, камешки мироздания сместить так, что человек схватится за ружье или за нож.
– Вас часто называют «русской Агатой Кристи», дескать, вы позаимствовали у нее легкую манеру изложения, юмор, интригу...
– Ну, это чистый пиар-ход. И выглядит нелепо, и отбиваться бесполезно... Авторов очень много, и пиарщик издательства должен вывести на читательский рынок очередного писателя. Какой же придумать слоган? Давайте скажем: «Елена Михалкова – это русская Агата Кристи». Но это, конечно, ерунда, потому что невозможно позаимствовать манеру писать. Либо у человека есть чувство юмора, либо его нет. Этим можно восхищаться у Агаты Кристи, как я восхищаюсь, но позаимствовать – никак. Пиарщики издательства, с которыми я когда-то сотрудничала, очень любили это сравнение. Но меня всегда оно неприятно удивляло, потому что абсолютно очевидно, что никакой русской Агаты Кристи быть не может. Она – плоть от плоти английской литературы, английского духа, английских людей. А «русская Агата Кристи» – оксюморон. Я пишу о своей стране, пишу о городе, в котором живу, о людях, которых встречаю. В одной из историй мои частные сыщики Макар Илюшин и Сергей Бабкин расследовали убийства, которые происходили в подворотнях, и я по всей Москве выискивала «правильные» подворотни. То есть даже локация детектива у меня привязана к окружающей среде, а окружающая меня среда – русская.
– Вы избегаете жестокости, сцен насилия, но убийство – закон жанра. Где в ваших романах проходит грань между детективом и триллером?
– По самой своей природе детектив очень тесно связан с триллером: любое убийство страшно. У меня есть очень жестокий детектив о семейном насилии «Нет кузнечика в траве», за который меня ругали читатели. И при этом у него самые высокие продажи. Не вижу смысла препарировать, где детектив, а где триллер. Да, есть уютные детективы, и это правильно. Его можно сделать миленьким. Как сейчас говорят – хорошее слово, кстати, я его люблю, – ванильным. Мне кажется, вообще-то детективы обязаны быть страшными. В детективе есть загадка – сюжет, за которым мы идем. А есть нечто большее – тайна, которая, как правило, страшна. Я не люблю ванильные детективы, но и норвежские детективщики, которые громоздят горы трупов, тоже не моя история, когда меня как читателя погружают в слишком ледяной мир. Стараюсь, чтобы в моих книгах было тепло. Но сказать, что я берегу читателя, – преувеличение. Да, иногда, но далеко не всегда.
– Ваш очень страшный роман «Остров сбывшейся мечты» – совсем без убийства. Значит, в принципе, можно его избежать?
– Конечно. В одном из лучших моих детективов, «Алмазный эндшпиль», который оказался очень любим читателями, с хорошей книжной судьбой, экранизацией и так далее, – тоже нет убийства, как и в романе «Котов обижать не рекомендуется». Я когда-то пыталась решать чисто техническую задачу: смогу ли написать детектив, в котором не будет убийства и который будет интересен? Выяснилось, что могу. Ну и хорошо. Когда я повзрослела, мне стало ясно, что не нужно ставить технических задач. Вернее, надо ставить единственную: написать хорошую книгу.
– Но что вам дает собственно детективная форма, чего не дает психологическая проза?
– Детектив – это борьба с мировой энтропией: мы заранее знаем, что будет преступление, и знаем, что его раскроют. Если в книге есть преступление, которое не раскрывается, это что угодно с элементами детектива, но не детектив. Как правило, это психологическая проза…
Когда я начинала писать, это была форма эскапизма. Мы с мужем достаточно бедно и трудно жили, у меня болел ребенок. Не было денег на психотерапию, да и не существовало тогда психотерапии в том виде, в котором она известна сейчас… И вот я пыталась найти какую-то дверь, через которую можно выйти в Нарнию. Мне пришло в голову, что это может быть книга. У меня не было фантазий о публикации, о том, чтобы кто-то меня читал, я просто хотела что-то написать. Сам процесс виделся мне спасительным. Обдумывая, что именно написать, я решила: «Детектив – один из моих любимых жанров, это же очень просто: придумай убийство, а потом раскрути, кто его совершил. Достаточно набросать коротенькую схемку, и все получится само». Так я думала по глупости и наивности. Дурь моя сразу встала передо мной в полный рост: ничего само не получалось, все разваливалось! И меня это задело за живое. Я пыталась с наскока сделать большую работу и просто обгрызла зубы об кору дуба. А как надо?.. Я начала размышлять и поняла: детектив – это утешительный жанр. Только в детективе существует справедливость, которой в жизни нет, естественно. Детектив весьма терапевтичен в этом смысле.
– Но это даже не каркас, а ровная прямая. Ведь нужно создать «топографию»?
– Детектив – идеальный жанр для начинающего автора, поскольку он предлагает сюжетную подпорку. С другой стороны, внутри жанра ты можешь делать что угодно. Фэнтези, исторический детектив, детектив, скрещенный с женским романом, производственный детектив… Сочетание жесткого костяка с большой свободой – вот что подкупает меня в жанре. И помимо прочего ведь существует огромное количество хороших романов. А хороших детективов – намного меньше. Я твердо знаю, что умею писать и пишу хорошие детективы. А вот насчет романа у меня такой уверенности нет. И вместо того, чтобы пополнять список «так себе» романистов, я, честно говоря, предпочитаю действовать на том поле, которое просто люблю и где чувствую себя уверенно.
– Что для вас предпочтительнее: чтобы читатель пытался сам распутать интригу – тогда вы доверяете его интеллекту, способностям анализировать и расследовать, либо вы хотите, чтобы он просто получал удовольствие от действия в романе?
– Я целенаправленно играю с читателем на равных. Внимательный читатель может догадаться, кто преступник, потому что я оставляю подсказки. Одно время я считала, чтобы их было не менее восьми, потом поняла, что это ерунда, не надо ничего регламентировать, а нужно писать как пишется. Здесь я рискую, ведь когда читатель разочарованным приходит к финалу: «Ну, я так и знал!» – это, конечно, его огорчает. С другой стороны, многие читатели целенаправленно пытаются угадать, кто преступник. Это их увлекает, как игра в перетягивание каната с автором. Я думаю, важно, чтобы был сюрприз, ошеломление. Например, я как читатель жду от детектива как раз сюрприза, я хочу, чтобы меня удивили. Но многие читают совершенно с другими ощущениями: вот я угадал, кто преступник, и это действительно он! С такими читателями я играю честно. Конечно, маскирую убийцу, хитрю, у меня подсказки хорошо зашифрованы, но тем не менее можно догадаться.
– Интересная тема с точки зрения не только психологии, но и философии: жанр страшный, но это – «добровольный страх». Если раньше извращение, ужас вызывали бегство от подобного куда подальше, то сейчас они стали формой развлечения, за которое люди платят деньги. Феномен современной культуры?
– Сейчас мы наблюдаем всплеск интереса к реальным преступлениям, очень много подписчиков у каналов, которые рассказывают и показывают true crime («настоящее преступление» – документальный жанр, в котором исследуются реальные преступления и описываются действия связанных с ними людей. – Прим. ред.). Дело в том, что это безопасное столкновение со страхом. Парадоксально, но для многих просмотр true crime работает на снижение тревожности. К слову: у меня была приятельница, нам было лет по восемнадцать, и мы обе трагически расстались со своими бойфрендами. И у меня Сюткин пел в наушниках: «А я хочу, как ветер, петь», то есть легкий рок-н-ролл. А у нее в наушниках был «Наутилус Помпилиус»: «Я хочу быть с тобой. И я буду с тобой. В комнате с белым потолком с правом на надежду…» – совершенно душераздирающая песня! И я на подругу смотрела круглыми глазами: подожди, зачем ты это слушаешь? Пока не поняла, что у нее в этот момент происходит внутренняя переработка горя. Она вышла из своих переживаний намного быстрее, чем я. Мне кажется, здесь есть что-то общее с любовью к страшному. Мы читаем триллер – и каждую минуту помним, что это игра, это все понарошку. Мне вообще кажется, что детективы читают люди, которые любят играть.
– Экранизации детективов очень популярны. Вот, к примеру, какая-то деревенька, все милые-добрые, но там на деле чудовищные вещи творятся, в каждом доме кого-то убивают. И человек от сериала к сериалу, от романа к роману привыкает к преступлению как к обычному делу, и уже никакие варианты его не пугают, не работает защитная реакция: «Как это страшно!» Наоборот: «Ой, как интересно!» Разве эта нормализация не опасна для человека и для общества в целом?
– На мой взгляд, человек психически нормальный никогда в жизни не забудет, что ему показывают фильм, что сейчас софиты выключат, труп встанет, с него смоют кровь и он домой пойдет. Я была сильно включена в «Игру престолов», но я в целом понимаю, что Дейнерис драконов не выкармливала и никто так не думает. Человек должен быть сумасшедшим, чтобы начать путать фильм и реальность, тем более уютный английский сериал. Этого не происходит. Иначе бы мы все уже поголовно были маньяками. Это первое. Второе. У меня есть знакомая, которая просмотрела тысячу совершенно жутких триллеров. Я, например, подобные фильмы вообще смотреть не могу, мне страшно. Так вот, когда мы с ней в парке, выгуливая мою собаку, наткнулись на труп, – как она визжала! Потому что ничего нет общего между реальным трупом и вот этими аккуратненькими джентльменами, которых в кино зарезали. И даже очень страшный и достоверный местами фильм «Молчание ягнят» не имеет ничего общего с переживанием в реальности. Любой человек понимает, что если он убьет соседа, то следующие двадцать лет проведет в тюрьме. Здравомыслящему человеку не грозит, насмотревшись фильмов, нормализовать убийство.
– Елена, ваша первая профессия – изнанка жизни с неприглядной стороны. Наверное, наложился отпечаток и на личность, и на писательскую деятельность?
– Я работала помощником следователя, и все два года мне было тяжело. Ведь когда я училась на юридическом факультете, вокруг меня были дети, которые тоже учились на юридическом факультете. Была моя прекрасная семья, полный комплект бабушек, дедушек, мои подруги из музыкальной и художественной школ… То есть мой жизненный опыт в 18 лет был, прямо скажем, микроскопическим. И вдруг меня бросили, как щенка в воду, в совершенно другие обстоятельства. У меня произошло скачкообразное приращение ума. Я увидела вещи, с которыми раньше не сталкивалась, увидела разнообразных людей, которых мне просто негде было до этого видеть. А тут вдруг – вот прокурор, оперативники, вот мы разговариваем с наркоманом, который наркотики распространял через детей в соседней школе, а вот прибежала мама этого мальчика к нам и говорит: «А за что вы взяли Васю? Вася хороший». Смотрите, как много типажей сразу. Мир, который до этого мне казался простым, обрел чрезвычайную, пугающую сложность! Интуитивно я выработала стратегию: представила, что я ученый, которого забросили в джунгли – вокруг совершенно неизвестный новый мир и надо его осваивать. Что ты можешь сделать в этой ситуации? Наблюдай! Во мне начал развиваться внутренний наблюдатель, и стратегия эта на протяжении моей жизни пригождалась мне несколько раз, потом уже профессионально, когда внутренний писатель говорит: смотри, вот занимательная деталь!
Если бы я еще проработала хотя бы два года, я бы выгорела – сделала бы следующий виток, и для меня все опять стало бы черно-белым. Но мне повезло. Я ушла с пониманием, что даже очень примитивный человек – все равно сложное существо. Когда много лет спустя я начала писать, выяснилось, что у меня остался прежний опыт, он не растаял, не исчез, а закапсулировался. Организм все как-то опутал, оставил нетронутым, и благодаря этому я теперь могу обращаться к тому опыту. Из моего взрослого состояния я смогла переосмыслить свой прежний вздорный мысленный всхлип: «Ах, я не должна быть в этом месте! Ах, кто-нибудь, заберите меня отсюда, я не хочу это видеть!» Эту панику заменил рассудочный подход: «Оказывается, такой опыт может быть мне полезен». И до сих пор считаю, что это самое большое мое приобретение. Никаких преступлений из той моей практики я не брала в свои книги, кроме буквально двух-трех случаев. Но я брала людей, например мои сквозные персонажи, частные сыщики Илюшин и Бабкин, списаны с реально существовавших оперативников.
– Такое впечатление, что сейчас очень много людей пишут детективы – постоянно выходят все новые и новые романы и повести. Конкуренцию чувствуете?
– Нет, это просто так кажется. У нас нет расцвета детектива. Часть авторов уехала, часть работает в смежных жанрах. Часть вообще ушла из жанра – говорят: мы серьезные авторы и будем писать серьезную прозу. Традиционный классический детектив делают немногие. Ну, и давайте говорить начистоту: детектив – не самый востребованный жанр. Да, у него много поклонников. Но, насколько я знаю, фантастика или женский роман, например, продаются гораздо лучше. По-человечески понятно, что начинающий автор идет туда, где его будут читать и где будут платить. Я не уверена, что вот сейчас придет начинающий автор с детективом и с ходу найдет свою аудиторию.
– Русский детектив – это явление или вариация?
– Вариация, конечно. Отечественный детектив вырос из европейского, из американского детективов – Эдгар По, Агата Кристи, Уилки Коллинз, Жорж Сименон, Себастьян Жапризо, Морис Леблан, Конан Дойл. Наш отечественный, массово известный детектив фактически начинается только с середины ХХ века. Хронологически мы наследуем великому мировому детективу, вырастаем из него.
– Читатель обязательно назовет «Преступление и наказание» Достоевского.
– В наше время стали пытаться искать такие корни, но, конечно, это не детектив. А во времена Достоевского никому в голову не взбрело бы сказать: «Товарищ Достоевский, а вы ведь детектив написали!» Меня огорчает, когда люди радостно говорят: «Ах, смотрите, там есть расследование, это детектив!» Разве «Преступление и наказание» строится на расследовании, как положено детективу? Ну, нет, конечно.
– Вы стали председателем жюри VIсезона литературного конкурса «Русский детектив». Это почетно, но сколько всего нужно прочитать! Часто члены жюри говорят, что не хотят кого-то из коллег обидеть своим решением…
– Сейчас я закончила и сдала в издательство новую книгу, и теперь появилось свободное время, чтобы внимательно прочитать книги короткого списка. Я пока прочла только третью часть. Тексты очень разные – наряду с крепкими профессиональными детективами, которые интересно читать, есть довольно странные вещи. Да не обидятся на меня авторы, но часто уже по первым десяти страницам понимаешь, что тебя ждет дальше. И еще. Вижу опубликованные книги, которые начинаются с грубых орфографических ошибок. Меня это удивляет. Я все-таки жду определенного уровня от текстов, которые уже прошли первичный отбор. Пока из того, что я сейчас читаю, мне больше нравятся детективы, написанные для детей. Но, вообще, премия «Русский детектив» – это хорошая возможность читателю познакомиться с жанром в современном виде, поскольку тексты выложены в открытый доступ. Это определенно большой и очень разнообразный срез детективного жанра.
– Сейчас я закончила и сдала в издательство новую книгу, и теперь появилось свободное время, чтобы внимательно прочитать книги короткого списка. Я пока прочла только третью часть. Тексты очень разные – наряду с крепкими профессиональными детективами, которые интересно читать, есть довольно странные вещи. Да не обидятся на меня авторы, но часто уже по первым десяти страницам понимаешь, что тебя ждет дальше. И еще. Вижу опубликованные книги, которые начинаются с грубых орфографических ошибок. Меня это удивляет. Я все-таки жду определенного уровня от текстов, которые уже прошли первичный отбор. Пока из того, что я сейчас читаю, мне больше нравятся детективы, написанные для детей. Но, вообще, премия «Русский детектив» – это хорошая возможность читателю познакомиться с жанром в современном виде, поскольку тексты выложены в открытый доступ. Это определенно большой и очень разнообразный срез детективного жанра.