Носок был правый. Тёмно-синий, с дыркой на пятке. Я его узнал.
Нашёл его в дальнем углу антресоли, за коробкой с документами и какой-то советской плёнкой, которую я ни разу не проявил. Почему не выбросил — не знаю. Семь лет лежала.
Носок был не мой. То есть мой, но я его туда положил намеренно. Развернул прямо там, стоя на табуретке под открытой дверцей.
Внутри был браслет.
Тонкий, золотой, с маленькой подвеской. Якорь. Людин браслет. Я его туда убрал в день, когда разбирал её вещи. Не хотел, чтобы потерялся в суете. Потом не смог объяснить почему именно в носок. Наверное, первое, что попалось под руку.
Потом забыл. Или сделал вид, что забыл. Я до сих пор не знаю точно.
Слез с табуретки. Сел на пол прямо там, среди коробок. Браслет лежал на ладони. Якорь смотрел вверх.
Катя искала этот браслет через три дня после похорон.
Я тогда почти не говорил. Не то что молчал специально — просто слова выходили с трудом, как будто что-то заедало внутри. Катя ходила по квартире, открывала ящики, спрашивала меня, где могут быть мамины украшения. Я стоял у окна и смотрел во двор. Там дворник сгребал листья в кучу. Я следил за метлой.
— Папа, ты слышишь меня?
— Слышу.
— Я не могу найти браслет. Тонкий, с якорем. Мама его всегда носила.
— Не знаю, — сказал я.
Это была неправда. Браслет лежал в носке в шкафу на антресоли. Я убрал его туда в тот же день, как Люду увезли. Убрал потому что он лежал на прикроватной тумбочке и я не мог на него смотреть.
Но я сказал «не знаю». Катя ещё поискала, потом перестала. Через два дня уехала.
Я не позвонил.
Мы с Катей не ссорились. Это важно понять. Не было скандала, не было слов, которые нельзя взять назад. Просто после похорон она уехала, я остался. Она звонила раз в неделю, потом раз в месяц, потом по праздникам. Я отвечал.
— Как ты?
— Нормально.
— Ешь?
— Ем.
— Может, приедешь к нам?
— Посмотрим.
Я ни разу не приехал. Не потому что не хотел. Просто не мог объяснить себе зачем именно сейчас, а не потом. Потом превращалось в следующий месяц, следующий месяц — в следующий год.
Она перестала звать.
Я не обиделся. Мне кажется, я всё понимал — про то, что она думала обо мне в эти годы. Что отец закрылся. Что отец выбросил мамины вещи и не сказал. Что с отцом не поговоришь. Я это знал и не возражал. Не из упрямства. Просто возражать тоже надо было словами, а слова по-прежнему выходили с трудом.
Восемь месяцев назад она написала в WhatsApp: «Папа, ты живой?»
Я ответил: «Да».
Она поставила сердечко. Больше не писала.
Браслет лежал на ладони. Якорь.
Люда купила его себе сама, году в девяносто восьмом. Я тогда не понял зачем. Она сказала: якорь — это чтобы не уносило. Я сказал: куда уносило. Она засмеялась и надела браслет.
Носила его почти каждый день. Снимала только когда мыла посуду.
Я не помню, как она выглядела без браслета на запястье. Вернее, помню, но это другой образ. Домашний. Она в халате, тапочках, без украшений — это одна Люда. И она же с браслетом — другая. Та, которая выходила на улицу.
Та, которую видели другие люди.
Я взял телефон. Открыл переписку с Катей. Прокрутил вверх. Её последнее: «Папа, ты живой?» Моё: «Да». Её сердечко.
Набрал её номер.
Держал телефон. Смотрел на браслет.
Первый гудок. Второй.
Она взяла трубку.
Я не ожидал так быстро.
— Папа?
Голос у неё был как у Люды, когда та не выспалась. Я это заметил, хотя не думал, что замечу.
— Да, — сказал я. Потом помолчал. — Катя, я нашёл мамин браслет.
Она ничего не ответила сразу.
— С якорем, — добавил я зачем-то.
— Я знаю, — сказала она.
Я не понял.
— Мама мне сказала. — Пауза. Короткий вдох. — Перед самым концом. Что ты его спрятал, чтобы не потерялся. Сказала, что ты потом забудешь и будет смешно.
Я сидел на полу среди коробок. За окном было серое небо и крыша соседнего дома.
— Она думала, это будет смешно? — сказал я.
— Она думала, ты позвонишь через неделю и скажешь «нашёл».
Я встал. Подошёл к окну. Положил браслет на подоконник. Якорь лёг набок.
— Семь лет, — сказал я.
— Семь лет, — сказала она.
Она не смеялась. Я тоже. Мы помолчали немного.
— Ты переезжаешь? — спросила она. — Брат говорил.
— Да. Квартиру продаю.
— Браслет возьмёшь с собой?
— Тебе привезу, — сказал я. — Если приеду.
— Если, — повторила она. Не в укор. Просто повторила.
— Приеду, — сказал я.
Она помолчала.
— Хорошо.
Я убрал телефон. Браслет лежал на подоконнике. Якорь смотрел в сторону.
За окном начинался дождь.
---
Если вам откликнулось:
Если хочется читать такие истории — подписка здесь, наверху.