Глава 11. Труп профессора, которого нет
Эпиграф: «Смерть — не самое страшное. Самое страшное — ошибиться в опознании». — Из наставления патологоанатомам, М., 1925 г.
Телефон в отделении зазвонил, когда Ямщиков только перешагнул порог, мокрый, злой и голодный. Сверчков, увидев его, сначала открыл рот для разноса, но звонок опередил.
— Слушаю, — рявкнул начальник, схватив трубку. — Да... Да... Где? Донской монастырь? Овраг? Вы уверены?.. Хорошо. Едем.
Он положил трубку, посмотрел на Ямщикова с выражением, в котором смешались злорадство и сочувствие.
— Ямщиков, твоё дело о профессоре — закрыто.
— В каком смысле?
— Найден труп. Приметы сходятся: возраст, борода, портфель с документами на имя Ключарёва. В овраге у Донского монастыря. Сгоревший.
Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Только что он говорил с профессором! Вернее, с его кататонической оболочкой. Или не с ним? Чёрт возьми, профессор был в лечебнице Минакова, в усадьбе под Рязанским шоссе. Шалико, Василий Матвеевич, отец Николай, Зинаида Павловна — все знали, что он жив. Но труп? Сгоревший?
— Это не он, — сказал Андрей, чувствуя, как слова звучат неубедительно. — Профессор жив. Я его видел вчера.
— Ты, Ямщиков, вчера тонул в Неглинной и нюхал хлорку вместе с ворами. С твоего разрешения, я больше верю трупу.
— Но документы! Портфель! Их могли подбросить!
— Вот и поедем, посмотрим. — Сверчков надел фуражку. — Давай, рыжий, садись в машину. Петя, ты с нами. Только без обмороков.
...
Овраг у Донского монастыря был местом неприглядным: глина, колючки, кучи мусора и запах палёного. Труп лежал на боку, скорёженный, чёрный, почти неузнаваемый. Огонь сделал своё дело — лицо превратилось в маску, пальцы обуглились, одежда обгорела до трухи. Рядом валялся портфель — тоже обгоревший, но внутри уцелела часть документов. Удостоверение профессора Ключарёва. Письмо от коллеги из Ленинграда. И несколько исписанных листов, которые Ямщиков не успел разглядеть — их сразу же забрал судебный следователь, молодой человек в пенсне с брезгливым лицом.
— Что скажете, доктор? — спросил Сверчков у патологоанатома, пожилого мужчины с окладистой седой бородой, который уже копошился над телом.
— Сгорел хорошо, — ответил доктор равнодушно. — Сильно. Бензин, вероятно. Или керосин. Зубы целы, можно сравнить с карточкой, если есть. Возраст — около шестидесяти. Рост — сто шестьдесят пять сантиметров. Вес — примерно шестьдесят килограммов.
— Сто шестьдесят пять? — переспросил Ямщиков. — А профессор Ключарёв — сто семьдесят два. Я видел его вчера. Он выше.
Доктор поднял глаза, окинул Андрея неодобрительным взглядом.
— Вы, молодой человек, Овидия, случайно, не читали? — спросил он неожиданно.
— Читал. «Метаморфозы», — ответил Ямщиков, не понимая, к чему клонит патологоанатом.
— А помните, как там Семела просила Юпитера явиться во всей красе и сгорела? Вот и наш труп — Семела. Сгорел так, что рост определить трудно. Обугливание, сокращение мышц, деформация позвонков. Плюс — труп лежал в овраге, может, съехал. Так что сто шестьдесят пять — плюс-минус пять сантиметров. Подходит под вашего профессора.
— Не подходит, — упрямо сказал Андрей. — У профессора на левой руке не хватало фаланги указательного пальца. Старая травма, ещё со студенчества.
— А у этого, — доктор поднял обгоревшую кисть, — все пальцы на месте, только обуглены. Так что, молодой человек, либо ваш профессор отрастил фалангу, либо это не он.
В толпе, собравшейся на краю оврага, кто-то ахнул. Сверчков побагровел.
— Ты мне тут, Ямщиков, не умничай! — зарычал он. — Доктор сказал — возраст тот, зубы те, документы его. Значит, профессор. И прекращай эти фокусы с фалангами!
— А если это подстава? — спросил Андрей, не сдаваясь. — Кто-то убил другого пожилого мужчину, подбросил документы и поджёг. А профессор — жив.
— И где же он, по-твоему?
— В лечебнице. Я вам сейчас приведу...
Он запнулся. Привести профессора из лечебницы Минакова означало раскрыть место, где прятали Ключарёва Шалико и Василий Матвеевич. И арестовать их. И отдать папку со списками ГПУ. И тогда всё, что он нашёл в подземелье, потеряет смысл.
— Не можешь привести? — Сверчков усмехнулся. — Нет у тебя профессора. Есть труп. Труп, который не признавать ты не имеешь права. Дело закрыто. Пиши рапорт.
— Товарищ начальник, — вмешался Петя, который до этого стоял молча, набираясь храбрости. — А давайте сравним отпечатки пальцев? У профессора же наверняка где-то есть карточка? В университете, например?
— Это в архиве, — буркнул Сверчков. — Искать полдня. А мне начальство дало срок до обеда. Труп есть — дело закрыто. Ямщиков, забирай свои фантазии и иди оформляй бумаги. Через час жду в кабинете.
Он развернулся и зашагал к машине. Петя виновато посмотрел на Андрея.
— Я пытался, — сказал он.
— Пытался, — согласился Ямщиков, глядя на патологоанатома, который снова склонился над трупом. — Доктор, можно вас на два слова?
Доктор оглянулся, увидел наган и кобуру, вздохнул:
— Если вы опять про Овидия — нет. Я не намерен дискутировать с оперуполномоченными, которые считают себя филологами.
— Не про Овидия. Про пальцы. Вы сказали — все пальцы на месте. Но на правой руке, посмотрите внимательнее, есть странность.
Доктор нехотя повернул кисть трупа. Ямщиков ткнул пальцем в безымянный палец.
— Видите? Кольцо. Обгоревшее, но видно, что кольцо было. У профессора не было кольца. Я спрашивал у его жены. Он не носил украшений, считал это буржуазным предрассудком.
Патологоанатом поднёс лупу к обгоревшей плоти.
— Действительно, — пробормотал он. — Рельеф на коже под кольцом. Кольцо снимали незадолго до смерти? Или оно просто сгорело и сплавилось? Но след есть.
— А у профессора Ключарёва следов от кольца нет. Проверьте, доктор. Если это он — след должен быть. Если это не он — вы будете знать, что ошиблись. А ваше заключение в уголовном деле — вещь серьёзная.
Доктор посмотрел на Ямщикова долгим, усталым взглядом.
— Вы, молодой человек, мне нравитесь, — сказал он неожиданно. — Цепкий. Как старый охотничий пёс. Только псы в наше время долго не живут. Ладно, я проверю. Но если окажется, что вы меня отвлекаете от работы ради своих фантазий, я на вас в прокуратуру напишу. У меня есть связи.
— Пишите, — согласился Андрей. — Главное, чтобы правда была.
...
Он вернулся в отделение, когда солнце уже клонилось к закату. Сверчков ждал в кабинете, положив ноги на стол (на разделочную доску) и читая «Правду».
— Рапорт написал? — спросил он, не поднимая головы.
— Написал. Но я не подпишу закрытие дела, пока не будет проведена дактилоскопия.
— Ямщиков, — Сверчков отложил газету, — ты меня утомил. Ты агент или профессор с философским факультета?
— Агент. Поэтому я и требую доказательств. Труп может быть кем угодно.
— И кем же, по-твоему?
— Курьером Храпуновым, например. Я нашёл его труп в подземелье, но когда вылез — труп исчез. Может, его вытащили, обожгли и подбросили вместо профессора?
Сверчков медленно опустил ноги на пол.
— Храпунов? Это который из Наркомпроса?
— Да. Убит ударом в висок. Следов огня на том трупе не было. Он лежал в сухом месте. Но кто-то мог его переместить и инсценировать пожар.
— Бред, — сказал начальник, но без прежней уверенности. — Ты бредишь, Ямщиков. У тебя переутомление.
— Товарищ Сверчков, дайте мне один день. Я найду профессора живого или я принесу вам доказательства, что это подстава. А пока — не закрывайте дело. Умоляю.
Сверчков задумался. Из коридора доносился треск пишущей машинки, голоса агентов, мат дворника, который мыл полы. Обычная рабочая атмосфера, в которой слова «библиотека Грозного» звучали так же нелепо, как «летающие тарелки».
— Ладно, — сказал он после долгой паузы. — Даю тебе сутки. Но если завтра в это же время у меня не будет ни живого профессора, ни убедительной версии — я подписываю закрытие. И ты идёшь на Каланчёвскую. И никакой апелляции.
— Спасибо.
— Не благодари. Иди уже. И чтоб без самодеятельности! Никаких обысков без ордера, никаких трупов в подземельях. Действуй официально.
Ямщиков кивнул и вышел. В коридоре его ждал Петя.
— Ну что?
— Есть сутки, — сказал Андрей. — Двадцать четыре часа, чтобы найти профессора и доказать, что труп — не он.
— А если профессор не приходит в себя? Он же в кататонии, ничего не говорит.
— Тогда будем тащить его на себе. Прямо в лечебнице, в кресле, с пледом. Главное — чтобы он был живым. А кататония — это не смертельно. Врачи говорят, что проходит.
Они вышли на крыльцо отделения. Вечерело. По улице бежали трамваи, пахло весной и лошадиным навозом. Обычный московский вечер 1928 года, в котором не было места ни библиотекам, ни контрабандистам, ни сгоревшим трупам. Но Ямщиков знал: это только кажется. На самом деле всё это было. И было гораздо ближе, чем хотелось бы.
— А что скажет Зинаида Павловна? — спросил Петя.
— А Зинаида Павловна скажет, что надо ехать к отцу Николаю, — вздохнул Андрей. — Он же перевозил профессора. Надеюсь, перевозил, а не...
Он не договорил. Мысль о том, что профессор мог погибнуть при переезде, была хуже любого трупа.
— Пошли, — сказал он. — Время идёт.
И они пошли. В сторону трамвайной остановки, которая вела на Рязанское шоссе. К лечебнице, которой, возможно, уже не существовало. И к профессору, который, возможно, был жив — или нет.
Сутки — это мало. Но иногда и одной секунды достаточно, чтобы перевернуть всё.
Конец одиннадцатой главы.