«Меня зовут Тимофей, и я тут главный»
Знаете, что самое сложное в первый год жизни? Делать вид, что ты ничего не понимаешь. Поверьте, это титанический труд.
Меня зовут Тимофей. Мне восемь месяцев, рост — кабачок, вес — небольшой арбуз, а интеллект, между нами говоря, на уровне министра. Только министры умеют говорить, а я — пока нет. И это, друзья мои, моё главное стратегическое преимущество.
Утро началось, как обычно, с допроса.
— Тимоша, ты покакал? — мама склонилась надо мной с лицом следователя по особо важным делам.
Я посмотрел на неё честными глазами младенца, у которого в подгузнике явно происходит геополитическая катастрофа. Молчание — золото. Особенно когда тебе лень переодеваться.
— Лен, он покакал, — констатировал папа, заходя в комнату. — Я отсюда чувствую.
— Ты гений дедукции, Шерлок, — фыркнула мама. — Может, ты и поменяешь?
— Я бы с радостью, но у меня… совещание.
— В субботу в восемь утра?
— Срочное.
Папа исчез быстрее, чем печенье в моих руках. Талантливый мужик. Учусь у него.
Мама вздохнула так, будто на её плечи легло строительство Великой Китайской стены, и понесла меня к пеленальному столику. Тут начинается мой любимый аттракцион — «Поймай ножку». Правила простые: как только мама расстёгивает подгузник, я начинаю крутить педали невидимого велосипеда. Цель — попасть пяткой во что-нибудь интересное. Например, в свежий подгузник. Или в мамин нос. За нос дают бонусные очки.
— Тимофей! — мама ловко увернулась. — Ты издеваешься?
Я улыбнулся всеми четырьмя зубами. Конечно, издеваюсь, мам. Это же весело.
В дверь позвонили. Мама замерла, как суслик в степи.
— Ой. Это, наверное, бабушка.
Бабушка. Священное слово. Бабушка — это человек, который приносит в дом запах пирожков, гипертонию и громкие дискуссии о том, что я «худенький». Я обожаю бабушку. Бабушка тайно даёт мне облизывать ложку от варенья, пока мама моет посуду.
— Где мой золотой?! — раздался голос из коридора. — Где моё солнышко ясное?!
Бабушка влетела в комнату, как метеорит, нагруженный сумками. За ней, шаркая, плёлся дедушка с видом военнопленного.
— Лена, ты его опять в эту синтетику одеваешь? — бабушка цепким взглядом сканировала мой боди.
— Тамара Петровна, это хлопок.
— Это синтетика, я чувствую. У ребёнка кожа должна дышать!
— Она дышит.
— Она задыхается!
Дедушка молча сел в кресло и включил телевизор. Мудрый человек. Знает, когда нужно стать невидимым.
Меня вытащили из рук мамы и начали тискать. Бабушкины поцелуи — это как штамп таможенника: громко, обильно и ты понимаешь, что граница пройдена.
— Похудел! — вынесла вердикт бабушка.
— Он за неделю сто грамм набрал.
— Значит, мало. Я привезла кашку. Манную. На молочке.
Я напрягся. Манная каша — мой личный враг. У нас с ней давние счёты ещё с шести месяцев, когда меня впервые попытались накормить этим клейстером. Я тогда выплюнул её фонтаном прямо на новую папину рубашку. Папа был… выразителен.
— Ему нельзя манную, ему педиатр сказала.
— Педиатр! — бабушка всплеснула руками. — Я троих вырастила на манной каше! И ничего, все живые!
— Дядя Витя в розыске, — буркнул дедушка из кресла.
— Это другое!
И тут я понял. Сейчас будет битва. Великая битва за мой желудок. Мама против бабушки, хлопок против манки, педиатр против народной мудрости.
А я — приз.
Я устроился поудобнее на бабушкиных руках и приготовился наблюдать. Это будет интереснее, чем мультики про поросёнка.
Вдруг папа высунул голову из коридора:
— Так. У меня новость. Только не кричите.
Все замерли. Даже я перестал слюнявить бабушкин воротник.
— Я согласился. Мы едем. Все. На дачу. На две недели. К твоим, Лен.
Мама побледнела. Бабушка побагровела. Дедушка прибавил звук телевизору.
А я подумал: «Ну всё, Тимофей. Начинается настоящее приключение».
Продолжение следует…