- Знаете, мне кажется, есть две России, святая и поганая, и святую, неотделимую от Бога и его природы, создал сам народ. Поганая же нашла откуда-то со стороны.
- У иноплеменных иная гордость: у Греков—красота, у Римлян—сила, у Германцев—знание. У нас поэзия расы вылилась в святость, в какое-то сложное состояние, где есть красота, но красота чувства, где есть и сила, но сила подвига, где есть и знание, но знание, похожее на провидение, на мудрость пророков и боговидцев.
- Декаданс не только религии, но и нравов, начался задолго до революции.
21 января 1907 г.
На Конюшенной выставлена картина, похожая на видение, на благочестивый сон. Морозный день, снежная долина. Слева засыпанный снегом монастырёк на круче. Оттуда выходит Христос, светлый и царственный. За ним сухонькие старички—св. Николай-угодник в ризе, св. Сергий в иноческом клобуке, за ними молодой св. Егорий. Как будто они сошли с древнего иконостаса, из церковных потёмок на улицу, и их встречает народ. Первая повалилась в ноги Спасу-Милостивому и зарыла в снегу лицо своё простая баба деревенская. Смиренно пал на колени мужичок в лаптях, склонив седую голову. В заплатанных полушубках ребятки,—один, кажется, слепой,—с милыми выражениями лиц. Дальше боярыня в платочке или купчиха, раскольник, послушник... В центре картины древний подвижник, носитель духа земли, как бы толкает ко Христу всю эту кучку верных. Немного дальше бредут бабы-странницы в лаптях и в отдалении, поддерживаемая мамкой и схимницей, стоит молодая красавица-кликуша, больная, восхищённая видением Христа, готовая вылить душу свою в безумном крике, в отчаянном порыве к нему... Символ несчастной и всё ещё блаженной в вере своей захудалой земли.
Картина г. Нестерова называется «Святая Русь». Она волнует, эта картина. Она будит давние, заснувшие чувства, она у многих выжимает слёзы. Около неё и вообще на выставке этого замечательного художника вас охватывает неудержимый инстинкт родины, чего-то заветного и сладкого, что как будто проходит и чего смертельно жаль. Настоящее, доподлинное своё, родное, народное, непридуманное, народившееся само, вместе с берёзами и соснами.
Эта старенькая с кучею главок церковка, этот «наш» Христос и угодники, они так же реальны, как и народ в сермяге, как и жаркая вера народная, и поэзия, облекающая эту веру блаженством.
Я не умею и не берусь выразить, что хотел сказать художник. «Святая Русь!», глубокие слова вложил народ в понятие о своей родине, загадочные слова. Подышав атмосферой выставки, её церковно-мужицкими настроениями, её восхитительною молодостью веры, свежестью, свежестью младенческой, что веет от этой древности, начинаешь понимать, что такое «святая Русь». Знаете, мне кажется, есть две России, святая и поганая, и святую, неотделимую от Бога и его природы, создал сам народ. Поганая же нашла откуда-то со стороны. Помните, в былине, как ожил богатырь, «увидав света белого, услыхав звону колокольного»? Святая Русь—тут всё: и солнце красное, и колокольный звон, и вечные до сих пор липовые лапти, и безумный восторг души женской перед Христом.
Не поймёт и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В красоте твоей смиренной...
У иноплеменных иная гордость: у Греков—красота, у Римлян—сила, у Германцев—знание. У нас поэзия расы вылилась в святость, в какое-то сложное состояние, где есть красота, но красота чувства, где есть и сила, но сила подвига, где есть и знание, но знание, похожее на провидение, на мудрость пророков и боговидцев. У нас не выработалось роскошной культуры, но лишь потому, что интеллигенция наша—наполовину инородческая—изменила народу, отказалась доделать, дочеканить до совершенства народное создание, народное творчество. А сам народ дал могучее своеобразие духа, дал черту особой цивилизации, отличной от западных. Он дал нечто трудно объяснимое, но понятное русскому чувству, что звучит в словах «святая Русь».
Побывав на выставке г. Нестерова, ещё раз осознаёшь, что есть она, доподлинная Россия,—есть хороший, родной народ, и что с такою богатой душой, с таким своеобразием ума и сердца жить ещё можно. Запомните же: есть настоящая Россия, святая Русь. Это необходимо твёрдо помнить, чтобы бороться с навождением фальшивой и поганой России, подобно потопу, наплывшему на народ и загрязнившему нашу древнюю суть.
Несомненно поганой Россией пахнет глубокое расстройство церкви и священства, выражаемое неописуемыми теперешними скандалами. Это ещё невинные сравнительно пустяки, если модный батюшка издаёт радикальный листок и на консисторский суд отвечает развязным je m`en fiche pas mal (мне все равно, мне все равно - франц. Ред.). Это почти вздор, что архимандрит из Евреев пишет пьесы для театра и объявляет себя социалистом. Гораздо тревожнее религиозное разложение школы, светской и церковной.
Я слышал, как старый соборный протоиерей в одной из царских резиденций под Петербургом жаловался, что воспитанники «Императорской» средней школы напакостили в лампадку перед образом. В той же школе, когда проделывалась химическая обструкция,—банку с вонючей жидкостью старались бросить непременно в икону.
Допустим, что устроителями безобразий являлись чаще всего молодые представители так называемого «гонимого» племени. Но ужас в том, что они находили сочувствие и помощь в христианских своих товарищах. Духовенство вообще и законоучители в особенности по всей России сделались предметом травли со стороны юнцов. Дошло до того, что в одном месте на замечание священника о неприличии курить в церковной ограде два мальчика выхватили револьверы и начали стрелять в батюшку. По всей России прошёл бунт семинарий, духовных училищ, духовных академий. Целый ряд семинарий был закрыт за непрерывный кошачий концерт учителей, за побои воспитателей, за разгром классной мебели, за пощёчины инспекторам и ректорам, за обструкцию, бойкот, требование автономии и пр. и пр. Громили учёные кабинеты, библиотеки, держали в осаде духовное начальство. Студенты духовных академий выносили со сходок революционные резолюции, объявляли порицания Синоду, вступали с ним в печатную полемику.
Упадок церкви.
Ещё до революции, в эпоху Плеве, мне приходилось встречаться с многими студентами духовных академий, духовными профессорами, учёными монахами, архиереями. Я был одним из учредителей религиозно-философских собраний у Чернышёва моста, где петербургская интеллигенция вела непрерывный турнир с представителями церкви. Относясь весьма критически к нашему книжному православию, я помню, был глубоко оскорблён безверием нашего молодого духовенства. Духовные студенты в своих траурных мундирах были с головы до ног светские молодые люди. Чувствуя на себе презрение остального студенчества, поповичи из кожи лезли, чтобы не отстать в радикализме от товарищей с Васильевского острова или с Забалканского проспекта. Чуть не поголовно все собирались по окончании академий выйти из духовного звания: куда угодно, в учителя, в чиновники, в конторщики,—лишь бы не оставаться в ненавистном сословии, в ненавистной профессии. Говорю «ненавистной», нимало не сгущая красок.
Однажды на частном собрании у одного из сравнительно верующих священников я познакомился с одним молодым поповичем. «Кого я ненавижу всеми силами души своей,—сказал он мне,—это Христа». Ту же ненависть к Христу разделяла и его сестра. Откуда эта ненависть? Оказалось, из Ницше: «мораль рабов» и пр. Стало быть, достаточно было свихнувшемуся Немцу обмолвиться парадоксом, как всё тысячелетнее христианство, воспитание, школа, св. отцы—всё пошло насмарку.
Конечно, не все были такие. Но многие были хуже. Попович по крайней мере не был равнодушен ко Христу. Ненавидя, он очевидно в бедном сердце своём, в наивной мальчишеской голове боролся со Христом, что-то дорогое оспаривал, стоял за какую-то, хотя бы может быть дьявольскую правду. Но большинство студентов, и молодых батюшек не удостаивали Христа даже спором. Они зубрили гомилетику и патристику, они носили рясу,—но что же делать, профессия. «С другой стороны, есть возможность благотворно влиять на народ. Христос был социалист и анархист: покопаться в его изреченьях—такую, батенька, прокламацию соорудить можно, что ай-ай...»
На этой почве сознательные студенты из лавры терпелись кое-где на общестуденческих сходках и конспирациях. По-моему, ещё противнее был тип духовной молодёжи, не примыкавшей к конспирации, но смотревшей на академию как на порог к служебной карьере. Эти заранее высчитывали немногие годы, отделявшие их студенческую фуражку от митры архимандрита и архиерея. «Тридцати лет буду архимандрит, сорока—архиепископом, сорока пяти—митрополитом». Почему нет? Уж если в святители церкви принимались тогда запутавшиеся в материальных средствах гвардейские офицеры, крещёные Евреи и т.п.—то почему же не мечтать было о золотой карьере настоящему богослову-академисту?
Мне не удавалось бывать на лекциях духовной академии, но некоторые курсы профессорские я читал. Они очень напоминают фельетоны... То же щегольство светской эрудицией, инкрустация текстов из Вербицкой и Бальмонта вперемежку со св. отцами. А общая, подавляющая черта всех духовных профессоров—их очарованность Немецким богословием. О чём бы речь ни зашла, хотя бы о вчерашней погоде, разговор неминуемо сойдёт на тюбингенскую школу. Само собой, академия не имеет смысла, если не следить за богословской наукой, и в этой науке такое могучее явление, как библейская критика,—камень преткновения неизбежный. Но как-то странно слышать, что у Православной мысли только и свету в окошке, что протестантизм. Ни у себя, ни в католичестве наши богословы ничего не пытаются и не могут найти. Целиком сосут Немцев и соску передают студентам, семинаристам, бурсакам.
В то время, как народ ощупью создаёт своё собственное благочестие, основанное на культе совести,—наши духовные профессора вливают ушатами чужое благочестие, основанное на культе знания. Точно пробили крышу церкви и сверху льёт что-то внешнее, охлаждающее внутреннюю теплоту. Так как наши батюшки - не Немцы, а Славяне, то у них не выходит ни немецкого благочестия, ни своего. Заимствованного рационализма хватает только на отрицание, о народном же утверждении веры у нас как будто и не слыхивали.
До какой степени духовная академия размагничивает своих питомцев, лишает их воспитанной в семье религиозности, превосходно было видно на религиозно-философских собраниях. Кроме достойнейшего председателя архиепископа Сергия, в котором кротость и скромность обличают истинного христианина, все остальные отцы, в клобуках и без клобуков, производили впечатление людей, давно вышедших из церкви, напичканных светским чтением, преимущественно таким, которое не рекомендуется правилами св. отцов. Мы, писатели, не сильные в богословии, вели спор на светской почве, на началах германского знания, римской силы, греческой красоты. Наши духовные оппоненты старались превзойти нас в светскости. Один архимандрит (ныне епископ) выражался так, что у него почти сплошь текли иностранные слова. «Концепция утилитаризма презюмпирует собой элементарный факт трансцендентной психики».
Иногда подобный набор слов что-нибудь значил, чаще—бил в нос именно светской учёностью. Один богослов в рясе объяснял слова Христа о браке цитатами из «Psyhopatia sexualis» (в переводе с латинского — «Сексуальная психопатия» - Ред.) Крафта-Эбинга.
Другой богослов, ученик здешней академии, написавший брошюру «Мировая драма» и подписавшийся «Атеист такой-то», доказывал во всеуслышанье, что слова «св. Дух» следует читать «Святая Духа», ибо третье лицо св. Троицы, по соображениям почтенного богослова,—женского рода...
Один из симпатичнейших и действительно благочестивых, по самой природе, учёных священников верил вообще в Бога, но не мог допустить, чтобы Он был всемогущ.
А один из учёнейших богословов присоединился к идее одного писателя, что Иисус Христос—тот первородный Сын Божий, что отпал вместе с третьей частью небесных сил, и что благовестие любви—есть тончайший способ очарованием добра погубить жизнь... И т. д.
По этим немногим чёрточкам вы можете судить о религиозности нашей богословской школы. Так как религия—прирождённый дар, то очень трудно вытравить её в натурах, уже родившихся религиозными. Но на людей посредственных в этом отношении духовная академия действует прямо губительно. Она вентилирует душу, опустошает её от народной веры, от той таинственной и сладкой атмосферы, где мечтательное сердце простых людей дышит как бы небесным светом. Всякую поэзию, всякую красоту духа наше богословие обесцвечивает—просто как хлор холстину. Всякую народность вытравливает из веры этот натасканный из Баура и Шлейермахера протестантизм.
Я видал на своем веку набожных священников, но между учёными почти их не встречал. Что они возможны—доказательство о. Иоанн Кронштадтский, но он чересчур уж редкое исключение, да и вышел он полвека назад—из совсем другой академии, чем нынешняя. В те далёкие времена наше богословие ещё не было просто немецкой компиляцией.
Я пишу не монографию об упадке церкви и касаюсь глубоко-грустной темы лишь очень вскользь. Хроника этого упадка—поговорите с духовными—она ужасна. Записанная в мемуарах, она покажется невероятной. Декаданс не только религии, но и нравов, начался задолго до революции. Если отец Георгий Гапон, воспитанник здешней академии, изумлялся в печати, почему находят неприличною для него, революционера, его открытую связь с одной дамой,—то другой священник и воспитанник той же академии разве не проповедовал в печати о необходимости совершать супружеский долг в церкви? Я писал об этой чудной проповеди в своё время статью, которая вызвала на меня проклятия наших фарисеев. Но ведь тогда действительно начинался развал церкви, и странно было считать бедствием не трещину в здании, а то, что её заметили.
Сухое сердце.
Кто виноват в катастрофе? Конечно, все. Но если все, значит, никто,—а непременно должны быть люди и в этом деле более ответственные, чем все. Из них назову К.П.Победоносцева.
Более четверти века он был папой русской церкви. Многое ему было дано,—позволительно кое-что и спросить от него. Лишь недавно этот восьмидесятилетний старец, сухой, как мощи, оскорблённо и гордо отошёл от церкви. Что же он оставил ей в наследие?
Память о сверхсильной гордости, о поражающей сухости сердца, об уме одностороннем и разрушительном, бывшем серьёзным несчастьем для России. Год назад, когда г. Победоносцев ушёл,—он был буквально забросан грязью в печати. Мне не хотелось тогда комментировать его уход. Молчание—всего пристойнее в минуту смерти, а что в этом человеке умирал целый исторический период наш, сомнений не было.
Трудно найти пример более огромной, чем у г. Победоносцева, и более счастливой роли. Для деятеля сильного, жаждущего послужить народу, согласитесь, большая удача родиться в семье профессора и самому ещё молодым человеком сделаться профессором. Немалая удача —в ранние годы вдвинуться в среду, где его влияние действовало прямо на центральные рычаги власти. Многим ли выпадает на долю преподавать законы будущим монархам? А г. Победоносцев преподавал законы двум поколениям русских государей, не говоря о нескольких великих князьях. Каждому ли удаётся к 40 годам быть сенатором, к 45—членом Государственного Совета, к 50 с небольшим—светским патриархом, куда более могущественным, нежели вселенские патриархи Востока? Тут много можно сделать добра.
Необычайное счастье пользоваться неизменным доверием трёх императоров и более четверти века не быть в тревоге за свою полосу в государственном поле. Какое хотите возьмите хозяйство,—даже при самых несчастных условиях, если хозяин действительно умный, дельный, энергичный,—он непременно добьётся улучшения. Через 26 лет—уж что ни говорите—результаты хорошего управления должны сказаться.
В нашем же духовном ведомстве через 26 лет святительства г. Победоносцева получилось то, что я имел честь докладывать. Спешу оговориться,—кое-что г. Победоносцев сделал, как значится в любопытном наследовании г. Преображенского.
Г. Победоносцев заметно поднял материальную обеспеченность духовенства,—правда, на счёт государства. Сам из духовного рода, г. Победоносцев знал, что такое нищета церковная. Он не без успеха боролся с ней, упорядочил и увеличил церковные капиталы, обеспечил в значительной мере воспитание детей духовенства, призрение инвалидов и сирот и т.п. Он старался—и отчасти успел—перевести служителей алтаря на линию государственных чиновников, на жалованье, пенсию и т.п. Подобно Марфе, г. Победоносцев пёкся о многом, но упустил единое, что на потребу.
В его руках было ведомство народной совести, благочестия, тех возвышенных и нежных отношений, в которых истинная сила жизни. Детская душа народная была в этих сухих руках,—но душа плачущая, и он её не утешил, не накормил. Заботился только о пелёнках, да связал их потуже.
Лет десять назад я подвергался гонениям покойного Соловьёва, начальника главного управления по делам печати. За мои статьи «Право веровать», где я знакомил читателей с богословским трактатом В. Кипарисова («О свободе совести»), газета, где я работал, чуть не была закрыта, а сам я лишён был права работать по какому бы то ни было вопросу,—таков был поставлен ультиматум. Хорошо знавший меня Я.П.Полонский изумлялся этой мере и вероятно хотел мне как-нибудь помочь.
Он был в дружбе с Соловьёвым, но давление шло от г. Победоносцева. Как-то захожу к Полонскому, и он говорит мне: «Как жаль, вы не пришли на четверть часа раньше! Сейчас был у меня Победоносцев. Познакомились бы, объяснились бы».
Я очень рад был, что мы разминулись—не умею я внушать начальству выгодного впечатления.
—Что же однако говорил Победоносцев?
—Представьте, пришёл утомлённый, погасший какой-то. Я думал—лестница его утомила, пять этажей. Оказывается, был в монастыре, стоял службу. Охота вам, говорю, Константин Петрович, утомлять себя церковными службами. Мы люди старые.
—Он и говорит мне на это: "Знаете, Яков Петрович, если ещё что осталось в моей жизни дорогого и заветного, то вот служба. Стоишь в церкви, слушаешь древние напевы—и жив".
Я запомнил этот рассказ Полонского. Чёрточка важная для характеристики Победоносцева, она мне чрезвычайно понравилась. Сам я по монастырям не хожу, но люблю искренних верующих людей. И я ещё раз на некоторое время исполнился уважением к г. Победоносцеву. Загадочный человек!
Однако, как можно быть человеком искренне-религиозным и в то же самое время гнать всякую свободу веры, всякое её творчество? Прислушиваясь к своему духу, он знает же, что «дух дышит, где хочет»—откуда же в нём такое глубокое презрение к чужому духу, к чужой искренности в чувстве веры?
Таким двуликим для меня этот государственный деятель и остался. Я прочёл или просмотрел почти всё, что он писал. Когда-то статья его о «неделимом участке» в американском хозяйстве привела меня в восторг: вот, думаю, истинно государственный ум, которого хватает вникнуть в коренной вопрос народный, хотя бы в далёком для него ведомстве. Уж раз он взялся за «неделимую единицу» хозяйства, он проведёт её у нас... Но шли годы. Статья осталась в «Русском Вестнике» и не вошла в жизнь,—тогда как Победоносцев мог бы, если бы захотел, увлечь своей идеей решающую власть. Но он этого не сделал.
Как и в последующее время, издав замечательную книжечку о новой школе в Англии, г. Победоносцев мог бы чрезвычайно много сделать для введения её у нас,—и не сделал ничего.
Всё хорошее положительное оставалось у него безжизненным. Раз вылилось на бумагу, он бросал вопрос, считал поконченным. Между тем отрицательные—я хотел бы сказать разрушительные—его идеи заставляли его действовать. Он не стеснялся говорить речи, писать доклады, интимные письма, и не раз, как говорят, останавливал на всём ходу даже великие замыслы реформ.
Надо заметить, что как в своём профессорском курсе, похожем на сравнительную анатомию законодательств, так и в известном «Московском Сборнике» г. Победоносцев является блестящим критиком.
В качестве критика-разрушителя он беспощаден. Странное дело—этот попович, сделавшийся диктатором церкви,—напоминает передовых поповичей-критиков, напр. Чернышевского, только переведённых на задний ход. Давно замечено, что из детей священников вышли самые глубокие нигилисты.
Радикальному нигилисту совершенно отвечает нигилизм ретроградный. Когда г. Победоносцев принимался за парламент, свободу печати, суд присяжных и т.п., он давил и мял все эти новшества с неотразимой логикой, но давил, как медведь орехи: не умея отделить ядра от шелухи. В общегосударственной жизни он сумел задержать Россию на четверть века. Что же он сделал для церкви?
На глазах г. Победоносцева «святая Русь» разваливалась, её заливало чем-то смрадным и поганым. Духовенство перерождалось в революционеров и немоляк. Нравы народные быстро портились. Преступность ужасающе росла. Пьянство, семейное распутство, крушение родительского авторитета, карточная игра, озорство, разбой, босячество—всё это росло и росло, и г. Победоносцев не делал даже попыток остановить зло. Напротив, он делал все усилия, чтобы задержать те способы, которыми народ лечился от упадка веры.
Народ шёл в молоканство, в штунду, народ набросился местами на евангелие. Так ведь ничего не нашли лучшего, как делать обыски и отбирать евангелие через полицию.
На совести г. Победоносцева лежит наше безобразное миссионерство (я говорю о внутреннем, особенно в Поволжье и на Кавказе).
На совести г. Победоносцева—ужасное выселение духоборов, десятка тысяч самых благочестивых и чистых душ во всём русском христианстве.
Недаром г. Победоносцев перевёл Фому Кемпийского.
В его собственной вере—если судить по делам её—столько аскетической чёрствости, так много холодного ума и так мало милосердия к людям! Разъезжая по России, негодуя на варварство наших реставраторов, истребляющих древние иконостасы и заменяющих их дешёвеньким ренессансом,—я удивлялся: даже с этой-то, с внешней стороны, как ничтожна была деятельность г. Победоносцева!
Он мирился со всякой дрянью в церкви. На его глазах плохие архитекторы (часто—Евреи) строили русские храмы вроде павильонов минеральных вод, живописцы (тоже Евреи) писали образа на декадентский манер, регенты вводили пошлые оперные напевы, модные священники освещали церкви электричеством и пр. и пр. И г. Победоносцев не мог даже с этой стороны остановить разрушение древнего исторического обличья, то старое «лицо церкви», морщины которого так дороги народу...
На глазах г. Победоносцева развился неслыханный карьеризм среди духовенства, и священники-академисты позаписались в эс-эры и эс-деки. А г. Победоносцев гнул всё свою линию: жалованье батюшкам, пенсии, капиталы...
Что нищему народу нашему нужны не подстриженные доктора богословия в шёлковых рясах—об этом едва ли стоит говорить.
Святая Русь ждёт, чтобы из церквей и монастырей вышел Христос с угодниками и чтобы народу можно было встретить их, как на картине Нестерова, без парадной встречи, лицом к лицу.
Одна тамбовская помещица, княгиня Г., рассказывала мне, как у них мужики завели свою церковь. Осталась изба от кабака, вычистили её, выскребли, вымыли, поставили образа, свечи. Нашёлся праведный старик—и стали всей деревней молиться, читать священные книги, петь вместе. Покланяются образам, поплачут, повздыхают—и радостно разойдутся. И быстро народ точно переродился, вошёл в себя.
Г. Победоносцев не выносил таких вольностей. Он сажал таких праведных старцев в казематы.