Жизнь Иосифа Бродского была столь интенсивной, что кажется он за свои 55 лет прожил все сто и умер глубоким старцем

..

Жизнь Иосифа Бродского была столь интенсивной, что кажется он за свои 55 лет прожил все сто и умер глубоким старцем. Четыре инфаркта тому подтверждение. Поэтому короткий эпизод в 5 лет дружбы с Олегом Охапкиным до его эмиграции в этом водовороте людей и событий кажется малопримечательным.

Личный архив Бродского (тот, что хранится в РНБ в Петербурге) закрыт по его воле до 2046 года. Именно в нём все бумаги, касающиеся этого периода. В эмиграционный период (с 32 до 55 лет) он не оставил ни одного посвящения Охапкину, не упоминал о нём и в письмах. И действительно, тема эта не стоила бы внимания, если бы не одно обстоятельство. Их дружба, не подтверждаемая ничем, кроме свидетельства очевидцев, породила один из прекрасных петербургских мифов о разговоре поэтов на колокольне Смольного собора. Первым его передал Давид Дар:

«Однажды забрёл (Охапкин – прим.ТК) в Смольный монастырь. Не туда, где колыбель революции, а со двора, где стояла заброшенная, нереставрированная колокольня Растрелли. Это одна из самых высоких колоколен Ленинграда — какой с неё, должно быть, открывается вид на город!..

Залез в разбитое окошечко и стал подниматься по ненадежным ступенькам винтовой лестницы. Поднимался долго. Вышел на верхнюю площадку. Под ним лежал осенний Ленинград, весь в золоте садов и парков, куполов, колоколен, кирпичных труб.

Увидел, что не один. Облокотившись о парапет там стоял незнакомый золотоволосый юноша.

— Чего забрался сюда?

— А ты?

— Ты кто? — спросил Олег.

— Поэт, — ответил юноша.

Привычное слово «поэт», произнесённое только что вернувшимся из ссылки Иосифом Бродским, произнесённое на этой высоте, над городом поэзии, в золотом сиянии, по всей вероятности, прозвучало так, что обрело для Олега Охапкина какой-то новый, особый смысл, который стал смыслом всей его дальнейшей жизни».

(текст Татьяны Корольковой)

///

Иосифу Бродскому

I.

Тебе, небесный брат, оратор вольный,

Тебе мой мирт и лавр с тех пор, как Смольный

Собор нас посвятил друг другу. Ты

Забыть не должен гордой высоты.

Где мы с тобой пред городом и Богом

Стоим и по сей день двойным итогом

Шестидесятых века. Наш союз

Превыше нас и наших дружных муз.

2.

Ты помнишь неба точное молчанье,

Когда нам показалось, что венчанье

Столь явной высотой - забавный миг?

Не для того же купол сей воздвиг

Прославленный Растрелли, чтобы слава

Поэта наших дней, увы, без права

Стать всенародной, вырвалась из мест

Столь отдаленных и под самый крест

<..>

5.

И все же. Что за случай прихотливый!..

Тот день для вас воистину счастливый.

Изгои, мы тогда наверняка

Не ведали, что случая рука

Нас возвела над храмом запустенья

Затем, чтоб мы на грани средостенья

Земли и неба вымолчали суть

Друг друга... Кастор, брата не забудь!

6.

Я - брат тебе, прости, тобой названный

Поэтом,- Полидевк, Зевесом данный

Последователь, право, не прямой,

Но истинный. Ты помнишь, за кормой

Буксира на Неве плоты лежали...

Их к берегу заведомо прижали

Буксиром плотогоны, чтоб войти

Искусно в устье Охты. Не найти

7.

Мне лучшего сравненья, ты ведь знаешь,

Как третий год мои длинноты правишь.

Маневр же плотогонов и вдвойне

Обоим поучителен. По мне

Так вовсе не учиться... Но искусство

Предполагает искушенье - чувство,

Поверенное разумом, как плот,

Когда буксир, не тащит, но ведет.

<..>

18.

Когда ж об эстафете поколений

Ты говоришь в ночи, я знаю, гений

Твой дивно одинок, и оттого

Ты, как безумец, Бога самого

Зовешь себе в свидетели и зычно

Глаголешь, как Исайя, неприлично

В пустыне вопиющий трубный глас...

Ты не один. Я слышу. Двое нас.

19.

Я за тобой через четыре года

Иду затем, чтоб нищая свобода

Твоя прошла оружьем сквозь меня

И обернулась эхом, чуть звеня

Там - за моей спиной в пустыне новой,

Что станет для грядущего основой,

Когда наш век завоет, старый волк.

Травить его - наш долг, последний долг.

20.

В окно смотрю, как ты сегодня ночью,

И вижу: несть предела многоточью

Провидческих стихов твоих, поэт,

Что и стихам твоим предела нет.

Не этому ль и я, тобой обучен,

Дивлюсь, как ты, столь неблагополучен,

Что мне нужны стихи длиною в ночь,

Чтоб не себе, так другу чем помочь.

1970.

/Олег Охапкин