Вчера в гостях мой муж рассказывал историю из передачи «Первая передача». Это такая автомобильная программа, где люди обычно обсуждают штрафы, аварии, страховые случаи и прочие радости автомобилиста, после которых начинаешь особенно ценить пешие прогулки.
Так вот, там показали сюжет про одного афериста. Адвоката, между прочим. Это важная деталь, потому что от адвоката человек всё-таки ждёт хотя бы базового понимания, что чужое брать нельзя. Но жизнь, как обычно, не обязана соответствовать нашим наивным ожиданиям.
История была такая. Идёт человек по улице. Видит припаркованную «Газель» с номерами. Не брошенную в лесу, не без колёс, не в состоянии «я ничья, заберите меня в добрые руки». Обычная машина. Стоит себе, никого не трогает, выполняет роль припаркованного транспорта.
Он спрашивает у прохожих:
— Это ваша машина?
Ему отвечают:
— Нет.
И он, видимо, делает из этого совершенно выдающийся юридический вывод:
— Отлично. Значит, моя будет.
И просто забирает её. Увозит. Как будто «Газель» — это не автомобиль, а кабачок на дачной дороге: лежит без присмотра, значит, судьба распорядилась. Как потом выяснилось, это не первая найденная машина в его адвокатской практике.
А потом настоящий хозяин возвращается из поездки, обнаруживает, что машины нет, пишет заявление об угоне. И полиция предлагает ему… договориться с тем, кто «нашёл» автомобиль.
Вот здесь, конечно, хочется сделать паузу. Потому что в этой истории прекрасно всё. И адвокат, который, видимо, решил расширить понятие находки. И «Газель», которая спокойно стояла и не подозревала, что сейчас перейдёт в новую правовую реальность. И полиция, которая предлагает пострадавшему не очень нервничать, а просто поговорить с человеком, который увёз его машину. Такая мягкая медиация между владельцем и похитителем. Почти семейная терапия, только с транспортным средством.
Я слушала и думала: господи, как похоже.
Потому что у меня в детстве была почти такая же история.
Только вместо «Газели» были трусы.
Мне было года четыре или пять. Возраст, когда человек уже уверенно ходит во двор, но ещё не до конца понимает, где заканчивается «нашла» и начинается Уголовный кодекс. Хотя, строго говоря, до Уголовного кодекса там было далеко. Но для детской души всё равно масштаб трагедии оказался достаточный.
Я пошла гулять во двор. Там сушилось бельё семьи, которая недавно вернулась из командировки в Индию. Это уже само по себе звучало волшебно. Индия в моём детском представлении была не страной, а чем-то очень далёким, ярким и почти сказочным. Люди вернулись из Индии — значит, у них точно есть какие-то особенные вещи. Не как у всех.
И вот на верёвке висели совершенно замечательные детские трикотажные трусики. Типа «неделька» — с рисунками на каждый день. Сейчас, может быть, это никого не удивит. А тогда такие трусы были не просто бельём, а предметом культурного шока. Маленькие, цветные, с картинками. Не белые унылые, не просто «чтобы было», а прямо с настроением, с идеей, с международным оттенком.
Я подробностей уже не помню. Память, надо сказать, очень избирательная. Сам момент преступного умысла она почему-то аккуратно затемнила. Но помню, что какая-то подружка меня надоумила:
— Смотри, какие красивые! Ничьи же, бери!
Вот это «ничьи же» — великое детское правовое открытие. Вещь висит на верёвке. Рядом никто не стоит. Значит, ничья. А если ничья, то почему бы ей не стать моей? Логика, конечно, примерно как у того адвоката с «Газелью», только мне было пять лет, а у него, видимо, юридическое образование.
Я принесла эти трусы домой. Гордая. Счастливая. С ощущением человека, который не просто гулял, а вернулся с добычей.
— Смотрите, что я нашла!
Дома мне довольно быстро объяснили, что у каждой вещи есть хозяин. Даже если хозяин не стоит рядом с ружьём, табличкой и печатью о праве собственности. Даже если вещь висит на общей верёвке и выглядит так, будто сама просится к тебе в руки. Даже если она очень красивая. Особенно если она очень красивая.
Родственники, надо отдать им должное, повели себя педагогически грамотно. Не стали устраивать публичную казнь, но и замять дело не предложили. Мне сказали, что трусы надо отнести назад. И извиниться.
И вот тут я поняла всю глубину пропасти, в которую упала.
До этого момента история была почти приключением. Нашла, принесла, показала. А потом вдруг выяснилось, что надо идти обратно во двор, к чужим людям, с этими трусами в руках, и говорить какие-то слова. Для четырёх-пятилетнего человека это не просто извинение. Это восхождение на эшафот в трикотажном сопровождении.
Я отказывалась наотрез. Плакала. Спорила. Говорила, что лучше умру, чем пойду. У детей вообще смерть в таких случаях наступает очень быстро и по любому поводу: не пойду, не скажу, не надену, не отдам. Но родственники проявили твёрдость. Великодушную, но твёрдость.
Они сопровождали меня до места преступления.
Очень правильно сделали, кстати. Потому что если бы меня отправили одну, я, возможно, где-нибудь по дороге положила бы эти трусы в кусты и решила, что справедливость восстановлена в форме археологического объекта.
Мы пришли. Трусы вернули. Конфликт был улажен. Чужие люди меня не ругали. Кажется, даже похвалили за честность. Взрослые вообще иногда умеют быть удивительно великодушными, особенно если перед ними стоит маленький человек, весь мокрый от слёз и стыда, и возвращает им бельё, которое ещё вчера сушилось на верёвке, а сегодня уже успело пройти через моральную драму.
Но осадочек остался.
И какой.
С тех пор я очень хорошо усвоила: если вещь лежит, висит, стоит, молчит и вроде бы никем не охраняется — это ещё не значит, что она ничья. У неё может быть хозяин. У неё почти наверняка есть хозяин. Иногда он просто отошёл, ушёл в магазин, уехал в командировку, повесил бельё сушиться или, как владелец той «Газели», оставил машину и рассчитывал почему-то найти её на том же месте.
Наивный человек, конечно.
С тех пор я ничего не «нахожу». Кроме грибов.
И то с грибами у меня теперь тоже осторожные отношения. Я могу поднять белый гриб и мысленно уточнить: это точно просто гриб? Он точно ничей? Может, белочка уже оформила на него какие-то лесные права? Может, она ушла за корзинкой, а я тут со своим детским прошлым опять неправильно трактую ситуацию?
Иногда даже показываю мужу:
— Это точно наш? Ничей? Можно брать?
Муж, конечно, смотрит на меня как на человека, которому когда-то очень хорошо объяснили основы собственности. И он прав.
Так что, если подумать, я благодарна той семье, которая вернулась из Индии. Их красивые детские трусы сыграли в моей жизни важную воспитательную роль. Они были моим первым и, к счастью, последним столкновением с идеей «ничьё — значит моё».
И адвокату с «Газелью» тоже спасибо. Напомнил, как не надо делать.
Правда, ему, в отличие от меня, уже было не четыре года. Так что трусы на верёвке всё-таки выглядят более убедительной юридической ошибкой, чем автомобиль с номерами.