Что отличало гитлеровский режим от других диктатур? В чём уникальность "харизматического господства" нацистского диктатора? Что скрывалось за "работой на фюрера"? Как малообразованный, расистский фанатик и нарциссичный мегаломан из мюнхенской пивной стал самопровозглашённым "спасителем нации" в наиболее развитой европейской стране, известной своими философами, поэтами и учёными? Обзор большой научной статьи британского историка Яна Кершоу...
1.
По роду занятий приходится читать много иностранной исторической литературы, в том числе книги и статьи в научных журналах, поэтому подумалось, что неплохо иногда рассказывать на канале о самых любопытных из них. Благо, что 99% никогда не будет переведено на русский, а среди читателей, уверен, многие захотят посмотреть на взгляд с "той стороны". В общем, в данной публикации хочу поговорить о статье британского историка Яна Кершоу "Гитлер и уникальность нацистского режима".
Для начала несколько слов о персонаже. Кершоу считается одним из крупнейших в мире биографов Гитлера, а также весьма маститым историком нацизма. Интерес к теме у него так велик, что ради работы с документами в архивах ФРГ он даже выучил в совершенстве немецкий язык (в том числе и разговорный, что для британца в звании "сэр" весьма необычно). Конечно, самая крупная его работа – это двухтомник "Гитлер", но он также выпустил (и выпускает) огромное количество научных статей по тем или иным аспектам истории нацистского режима. Например, на русский переведена одна из его интереснейших работ о последних днях Третьего рейха ("Конец гитлеровской Германии. Агония и гибель"). В общем, если вам интересно, можете прогуглить его биографию. Я же перехожу к теме...
2.
В своей статье об уникальности нацизма Кершоу с первых же предложений задаётся таким вопросом:
В нацизме было нечто отличительное, даже по сравнению с другими жестокими диктатурами. Это кажется очевидным. Режим, ответственный за самую разрушительную войну в истории, унесшую жизни более 50 миллионов человек, совершивший от имени самой современной, экономически и культурно развитой европейской страны наиболее ужасный геноцид, известный человечеству, безусловно, имеет очевидные претензии на уникальность. Но где её корни?
Историки, политологи и, что немаловажно, бесчисленные жертвы нацистского режима ломают головы над этим вопросом с 1945 года...
Далее Кершоу отмечает, что в первые послевоенные десятилетия ответ на данный вопрос искали в "особой" милитаристской культуре Германии ("пруссачестве"), с её неизменным стремлением к господству в Центральной и Восточной Европе ("Дранг нах остен"). По понятным причинам, данное направление наиболее рьяно прорабатывалось в историографиях стран-победительниц. А вот немецкие историки изначально пошли немного другим путём.
На рубеже 50-60-х гг. в ФРГ господствующей стала теория "роковой случайности". Суть её заключалась в том, что на самом деле нормальное развитие Германии (ничем не отличающееся от остальных) было случайно "подорвано" Первой мировой, проигрыш в которой и распахнул двери эпохе "демагогической политики" с её проходимцами из пивных вроде Гитлера. Другими словами, нацизм и его фюрера они объясняли "роковой исторической случайностью", а не порождением "особой" германской истории и культуры.
Но эта, казалось бы, стройная теория уже в 1961 году зашаталась под аргументами немецкого историка Фрица Фишера. В своей книге "Рывок к мировому господству", которой он здорово переполошил исторический мир, вызвав грандиозный скандал и многолетнюю полемику историков (кстати, её перевели на русский и она есть в электронном виде – скрин ниже), Фишер доказал, что никаких случайностей не было, ведь именно германская военно-политическая верхушка и несла наибольшую ответственность за развязывание Первой мировой.
Более того, он смело (по тем временам) провёл преемственность германского пути между Первой и Второй мировыми войнами, став автором весьма популярной на Западе концепции о германском "Зондервеге" ("Особом пути"). Последний, по мнению Фишера, вполне логично выросший из опасного сочетания социально-политической архаичности (в сравнении с Западом) и непропорционального индустриально-промышленного развития, и породил в германских элитах и обществе ненасытность к господству, которая довела Две империи до ручки.
При этом Фишер (сам бывший член НСДАП) настаивал, что нацисты не свалились с луны, а стали логическим производным бисмарщины, пруссачества и кайзеровщины. Он доказал, что имперская Германия аналогично нацистской стремилась к мировому господству, а гитлеровцы лишь продолжили и радикализировали эту цель. При этом планы Гитлера по завоеванию "жизненного пространства на Востоке" были всего лишь банальным развитием идей немецких элит времён кайзера о контроле над ресурсами Восточной Европы...
Пройдясь по послевоенным концепциям объяснений нацизма, Кершоу отмечает, что все вышеперечисленные теории по-своему интересны и правы, но сам он не считает, что они в полной мере объясняют уникальность нацизма.
Отдельно британский историк затронул и популярную среди западных политологов 60-80-х "теорию тоталитаризма", весьма распространённую в годы "Холодной войны" (особенно любили её Ханна Арендт и одиозный Бжезинский). Она помогла либерал-демократам объединить и уравнять под одной крышей все диктаторские режимы мира, в первую очередь, коммунизм и нацизм. В контексте собственных размышлений об уникальности нацизма Кершоу пишет об этом так:
Для демонстрации уникальности необходимо сравнение. Наряду с теориями, которые не выходили за рамки немецкой полемики объяснений нацизма, с самого начала предпринимались попытки поместить его в новые типы политических движений и организаций, возникших в результате потрясений Первой мировой войны: как немецкую форму общеевропейского феномена фашизма или как немецкое проявление чего-то, что также появилось только после 1918 года, — так называемого "тоталитаризма".
Рассмотрение всех вариантов этих теорий и подходов увело бы нас далеко от сути вопроса и в любом случае не принесло бы особой пользы. Поэтому позвольте мне прояснить свою позицию. И «фашизм», и «тоталитаризм» — сложные в использовании понятия, которые подвергались значительной критике, отчасти оправданной. Кроме того, начиная с их использования во время холодной войны, они обычно рассматривались как противоположные, а не взаимодополняющие понятия.
Однако я не вижу проблемы в том, чтобы рассматривать нацизм как форму каждого из них, если мы ищем общие черты, а не идентичность. Нетрудно найти черты, общие для нацизма с фашистскими движениями в других частях Европы, и элементы его правления, общие с режимами, обычно считающимися тоталитарными.
Формы организации, методы и функции массовой мобилизации НСДАП, например, во многом схожи с формами Итальянской фашистской партии и других фашистских движений в Европе. В случае тоталитаризма, по крайней мере, поверхностные сходства с советским режимом при Сталине можно увидеть в революционном оптимизме нацистского режима, его репрессивном аппарате, монополистической идеологии и «тотальном превосходстве» над управляемыми. Поэтому мне не составляет труда описать немецкий национал-социализм как специфическую форму фашизма и как особое проявление тоталитаризма.
Тем не менее, сравнение выявляет очевидные и существенные различия. Раса, например, играет лишь второстепенную роль в итальянском фашизме. В нацизме она, конечно же, абсолютно центральна. Что касается тоталитаризма, то любой взгляд, выходящий за рамки самого поверхностного, показывает, что структуры однопартийного государства, культ лидера и, что немаловажно, экономическая база нацистской и советской систем совершенно различны. В каждом случае типология заметно ослаблена. Конечно, она все еще может быть полезна, в зависимости от мастерства и навыков политолога, историка или социолога, и может стимулировать ценные эмпирические сравнительные исследования, которые проводятся слишком редко. Но когда дело доходит до объяснения сущности нацистского феномена, она оказывается неудовлетворительной. Независимо от того, рассматривается ли он как фашизм, тоталитаризм или и то, и другое, чего-то все равно не хватает...
Разобравшись и с этим, Кершоу осторожно подбирается к центральной фигуре нацизма – Гитлеру. Делает он это не только потому, что с прОклятой личностью связывают все самые гнусные деяния режима, но и потому что одно из исторических направлений (на Западе) до сих пор трактует всё, произошедшее ч 1933 по 1945 гг., исключительно через гитлеровскую призму. Кершоу отмечает:
В глазах неспециалиста, рядового обывателя, историческое — возможно, метаисторическое — значение нацизма можно суммировать двумя словами: война и геноцид. Это возвращает нас к очевидному первоначальному утверждению об уникальности, с которого началась эта статья. Под войной мы, естественно, подразумеваем здесь войну беспрецедентной жестокости, которую развязали нацисты, особенно в Восточной Европе. А под геноцидом мы думаем прежде всего об уничтожении европейских евреев, но также и о более широком геноцидном намерении расово перестроить весь европейский континент. Оба слова, война и геноцид — или, возможно, лучше сказать: мировая война и убийство евреев — автоматически вызывают прямую ассоциацию с Гитлером. В конце концов, они лежали в основе его мировоззрения; по сути, это было то, за что он выступал.
Это очевидная причина, по которой одно из важных направлений исторической интерпретации по-прежнему настаивает на том, что в поисках уникальности нацизма нет необходимости искать что-либо, кроме личности и идей его лидера. «В конечном итоге значение имели лишь установки и "мировоззрение" Гитлера, и ничто другое», — подытожил много лет назад Карл-Дитрих Брахер. Уникальность нацизма заключалась в Гитлере, не больше и не меньше. Нацизм был гитлеризмом, чистым и простым»...
Под "одним из направлений исторической интерпретации" Кершоу подразумевает влиятельную группу "историков-интенционалистов" во главе с Андреасом Хильгрубером и Клаусом Хильдебрантом. В 60-х гг. те выдвинули тезис, что все действия Гитлера на практике были реализацией "пошагового" плана, описанного диктатором в "Майн кампф" и "Второй книге". Подобная интерпретация вызвала острое неприятие со стороны некоторых их не менее влиятельных коллег, в первую очередь, Ханса Моммзена и Мартина Брошата.
С той полемики началось постепенное разделение западных историков нацизма на два больших лагеря: так называемых "интенционалистов", считавших, что всё, в первую очередь, "Барбаросса" и Холокост были чётким исполнением гитлеровской воли и планов, и их оппонентов "функционалистов", рассматривавших хаотичные метания гитлеровского режима в широком контексте внешних и внутренних сил, и считавших, что никаких чётких планов у Гитлера не было, а режим вместе с диктатором оппортунистически спотыкался от одного кризиса к другому, пока не сгинул в спирали саморазрушения.
Сам Кершоу в данном споре занимает взвешенную (я бы сказал, что центристскую) позицию, но больше критикует "функционалистов". Ведь их интерпретации Гитлера как "слабого диктатора", а его идеологии — не более чем пропагандистско-приводного инструмента мобилизации масс, оставляют открытыми вопросы о центральной движущей силе и притягательности нацизма, а также источнике его саморазрушительного динамизма.
Не говоря уже об очевидной уникальности. Тем более, что назвать оппортунистом Гитлера, который после прихода к власти не успокоился (подобно другим диктаторам, ставившим это главной целью, а после её достижения —почивавшим на лаврах), а принялся реализовывать свои далеко идущие цели, это, мягко сказать, согрешить против истины.
Но соглашаясь с "интенционалистской" теорией центральной роли Гитлера в нацизме, Холокосте и Второй мировой, Кершоу подчёркивает, что она не так проста и прямолинейна, как кажется на первый взгляд. Особенно в контексте огромного числа гитлеровских пособников из немцев, рьяно убивавших миллионы людей и добровольно (без прямых приказов диктатора) участвовавших в самых страшных преступлениях гитлеризма. Кершоу пишет:
Какой бы важной не была роль Гитлера, этого недостаточно, чтобы объяснить необычайный крен общества, относительно ненасильственного до 1914 года, в сторону все более радикальной жестокости и такого безумия разрушения...
И вот только тут британский историк осторожно подступает к рассмотрению ключевых особенностей нацистского режима, отличавших его от подавляющего большинства других известных диктатур 20 века. Одной из наиглавнейших как раз и является уникальная и ни на что не похожая роль нацистская диктатора...
3.
Для начала Кершоу предлагает снова вернуться к войне и расовым геноцидам, как отличительным чертам нацизма. Он подчёркивает, что отличительными они стали только лишь ввиду одной уникальной особенности гитлеровского режима, а именно – "кумулятивной радикализации".
Что же под данным термином подразумевают Кершоу и другие западные историки? В первую очередь, взрывную радикализацию режима, который с каждым своим шагом (после захвата власти) становился всё разрушительнее и разрушительнее, а вслед за этим – всё убийственнее и убийственнее. Кершоу пишет:
Развитие нацистского режима высветило две необычные черты, отличающие его от других диктатур. Одна из них — это то, что Ханс Моммзен назвал «кумулятивной радикализацией». Обычно после первоначальной кровавой фазы, следующей за захватом власти диктатором, когда происходит активное подавление противников, революционная динамика ослабевает. В Италии эта «нормализация» начинается в 1925 году; в Испании — вскоре после окончания Гражданской войны. В России, в совершенно иных условиях, при Сталине наблюдалась вторая, невероятно ужасная, фаза радикализации, после того как первая волна во время революционных потрясений, а затем чрезвычайно жестокая гражданская война утихли в 1920-х годах. Но радикальная идеологическая энергия режима уступила место более традиционному патриотизму во время борьбы с немецким захватчиком, прежде чем почти полностью исчезнуть после смерти Сталина. Иными словами, радикализация была временной и изменчивой, а не неотъемлемой чертой самой системы.
Вот почему «кумулятивная радикализация», характерная для нацизма, нуждается в объяснениях. Тем более, что именно ей объясняется и другая необычная черта гитлеризма – способность к необычайному разрушению, опять же, уникальная даже для диктатур...
А вот уже в контексте "кумулятивной радикализации" становится понятной ключевая роль Гитлера, которую уже не обойти. Причём парадокс заключается в том, что, с одной стороны, как подчёркивает историк, она основополагающа (это реверанс "интенционалистам"). То есть без Гитлера Вторая мировая (случись она, если бы, например, Германией правили Геринг или Геббельс) была бы однозначно не такой кровавой и разрушительной. Ведь, как настаивает Кершоу, без фюрера не было бы ни СС, ни "Барбароссы", ни еврейско-славянского геноцидов (а это уже 2/3 её жертв). Но с другой стороны, в немалой степени правы и "функционалисты". И вот почему:
(...) Однако, как уже общепризнанно, непрекращающуюся радикализацию режима и различные этапы раскрытия его разрушительного потенциала нельзя объяснить исключительно одними приказами и действиями Гитлера. Скорее, они стали следствием бесчисленных инициатив, исходивших «снизу» на самых разных уровнях режима. При этом все эти инициативы неизменно осуществлялись в широких идеологических рамках, связанных с желаниями и намерениями Гитлера. Однако те, кто инициировал эти действия, редко — за исключением сфер внешней политики и военной стратегии — действовали по прямым приказам Гитлера и отнюдь не всегда руководствовались идеологическими мотивами. Движущей силой был целый комплекс мотивов. Но что именно вдохновляло отдельно взятого человека — идеологические убеждения, карьерный рост, жажда власти, садизм или другие факторы — на самом деле имеет второстепенное значение. Первостепенное значение имеет то, что, какими бы ни были мотивы, эти действия служили достижению грандиозных целей режима, воплощенных в лице фюрера (...)
Таким образом, несмотря на то, что личность Гитлера, конечно же, была наиглавнейшим компонентом уникальности нацизма (кто бы это всерьёз отрицал?), решающим фактором для бесконечного радикализма и безграничной разрушительности режима было нечто большее: лидерская роль Гитлера и тот тип господства, который он олицетворял...
В чём же необычность гитлеровского "типа лидерства", превратившего в перспективе нацистский режим в кумулятивно радикальный" и совершенно непохожий на большинство других диктатур?
В первую очередь, специфический заряд гитлеризма на "мессианство", который через столь же специфичный "культ личности" диктатора породил весьма уникальное явление, которое Кершоу охарактеризовал ёмким понятием "работа на фюрера"...
4.
Историк подчёркивает, что Гитлеру уже на ранних этапах своего политического становления, странным образом, удалось убедить сначала собственных сторонников, а затем и значительную часть народа в том, что он "ниспосланный провидением" Герой, призванный сплотить народ и спасти Германию, а через неё и всю европейскую культуру. Правда, "спасение" это было весьма специфичным, ибо должно было пройти через расовые чистки и завоевания в масштабах континента. Но, соблазнённые перспективой стать "творцами истории", значительная часть консервативных элит и образованной молодёжи пошли за нацистами. Не говоря уже за народ, в массе привыкший к твёрдому авторитарному порядку. Он жаждал подобного лидера, а потому спроецировал на фигуру Гитлера свои чаяния и надежды. Кершоу пишет:
В начале 1920-х годов у Гитлера сформировалось ярко выраженное чувство своей «национальной миссии» — «мессианские соблазны», как иронично заметили тогда. «Миссию» можно суммировать следующим образом: национализация масс; захват государства; уничтожение внутреннего врага — «ноябрьских преступников» (имеется в виду евреи и марксисты, в его глазах практически одно и то же); укрепление армии; затем осуществление экспансии «мечом», чтобы обеспечить будущее Германии, преодолев «нехватку земли» и приобретя новые территории на востоке Европы.
К концу 1922 года небольшая, но растущая группа фанатичных последователей — первоначальное «харизматическое сообщество» — вдохновлённое «походом на Рим» Муссолини, начала проецировать на Гитлера своё собственное стремление к «героическому» национальному лидеру. (Еще в 1920 году подобные желания выражали не нацисты, а неоконсерваторы, тоскующие по лидеру, который, в отличие от презренных «политиков» новой Республики, был бы государственным деятелем, сочетающим в себе качества «правителя, воина и верховного жреца».) В крепость Ландсберг, где в 1924 году он провел несколько месяцев комфортного заключения после суда по обвинению в государственной измене в Мюнхене, хлынул поток писем, восхваляющих Гитлера как национального героя. В опубликованной в том же году книге воспевались качества нового героя:
"Секрет его личности заключается в том, что в ней сокровенные глубины души немецкого народа обрели полную, живую форму… Это и проявилось в Адольфе Гитлере: живом воплощении устремлений нации".
Гитлер верил в эту чушь. Он использовал свое время в Ландсберге, чтобы описать свою «миссию» в первом томе «Майн кампф» (который, не обращая внимания на издательские предостережения, он хотел назвать «Четыре с половиной года борьбы с ложью, глупостью и трусостью»). Он также извлек уроки из провала своего движения в 1923 году. Отныне возрожденное нацистское движение, в отличие от ранней эпохи до Путча, должно было быть исключительно «фюрерской партией».
Гитлер при этом стал не просто организационной точкой опоры движения, но и единственным источником доктринальной ортодоксальности. Лидер и Идея (какой бы неопределенной последняя ни оставалась) слились воедино, и к концу 1920-х годов НСДАП поглотила все течения пестрого германского движения völkisch ("фёлькиш" —народно-националистических движений) и стала обладать монополией на расистско-националистическое право. В условиях терминального кризиса Веймарской республики Гитлер, поддерживаемый гораздо более прочной организацией, чем та, которой он обладал до 1923 года, оказался в состоянии заявить о себе, как о национальном «спасителе»...
При этом важно подчеркнуть, что, в отличие от многих других движений, нацистское не играло в показное "мессианство" только ради захвата власти, а по-сектантски верило в предназначение:
Стремление к национальному возрождению, безусловно, лежало в основе всех фашистских движений. Но только в Германии стремление к национальному обновлению приобрело столь ярко выраженный псевдорелигиозный оттенок. Даже если считать испанскую диктатуру откровенно фашистской, её национальный «искупительный» элемент, если и был важен, тем не менее, был гораздо слабее, чем в Германии, сводясь лишь к поиску «истинной Испании» и восстановлению ценностей реакционного католицизма, наряду с полным отказом от всего современного и отдававшим связью с безбожным социализмом и большевизмом. В Италии псевдорелигиозные представления о национальном «спасении» или «искуплении» были ещё слабее, чем в Испании, и, безусловно, почти не обладали апокалиптическим ощущением того, что страна является последним оплотом западной, христианской культуры против атеистической угрозы азиатского (и еврейского) большевизма, который был распространён в Германии. Внешние амбиции Муссолини, как и Франко, были чисто традиционными, пусть и облеченными в новые одежды. Война и имперская экспансия в Африке были призваны восстановить утраченные колонии, отомстить за позорное поражение Италии от эфиопов в 1896 году и тем самым утвердить славу Италии и ее место под солнцем как мировой державы, с полезным побочным эффектом в виде укрепления диктатуры внутри Италии за счет престижа внешних побед и приобретения империи. Но ничто не могло сравниться с той глубиной надежд, которые возлагались на национальное спасение в Германии...
Тот факт, что «национальное спасение» подразумевало не только внутреннее возрождение, но и «новый порядок», основанный на этнической чистке всего европейского континента, также выделяет национал-социализм среди всех других форм фашизма. Иными словами, немаловажную роль в его уникальности играло сочетание расового национализма и империализма, направленного не за границу, а на саму Европу...
Вот почему "культ личности" Гитлера в корне отличался от культов других диктаторских коллег по цеху, Отмечая его незаменимость для установления уникального гитлеровского варианта "харизматичного господства" (по терминологии Макса Вебера), с его необычайно развитой инициативой низов (то есть "работой на фюрера"), историк пишет:
Культ Дуче до «марша на Рим» не был столь же важным или влиятельным в итальянском фашизме, как культ фюрера в период роста немецкого национал-социализма. Муссолини на том этапе по сути был первым среди равных региональных фашистских лидеров. Полный расцвет культа наступил лишь позже, после 1925 года.
В Испании культ Каудильо, связанный с Франко, был еще более искусственным творением: притязания на звание великого национального лидера, подражающего итальянской и немецкой моделям, появились много позже того, как он сделал себе имя и карьеру в армии.
Очевидным ориентиром в тоталитарной теории, связывающей диктатуры левых и правых, представляется культ фюрера с культом Сталина. Безусловно, в культе Сталина присутствовало нечто большее, чем просто псевдорелигиозное начало. Русские крестьяне явно видели в нем некую замену «батюшке-царю». Тем не менее, культ Сталина по сути был поздним дополнением к положению, которое принесло ему власть, — положению генерального секретаря партии, занимавшего важнейшее положение для того, чтобы унаследовать мантию Ленина. В отличие от нацизма, культ личности не был неотъемлемой частью формы правления, как показало его осуждение и фактическая отмена после смерти Сталина. Позднее правители в Советском Союзе не пытались его возродить; а уж термин «харизматическое господство» и вовсе невозможно представить при мыслях о Брежневе или Черненко.
Напротив, культ фюрера был незаменимой основой, сущностью и динамическим двигателем нацистского режима, немыслимого без него. «Миф о фюрере» стал платформой для масштабного расширения власти самого Гитлера после того, как стиль руководства в партии был перенесен на управление современным, развитым государством. Это способствовало интеграции партии, определению «руководящих принципов действий» движения, поддержанию ориентации на дальновидные идеологические цели, стимулированию радикализации, сохранению идеологического импульса и, что немаловажно, легитимизации инициатив других, «работающих на фюрера».
Немаловажным вкладом Гитлера в радикализм нацистского режима было высвобождение сдерживаемых социальных и идеологических сил, открытие ранее невообразимых возможностей; превращение немыслимого в осуществимое. Его «харизматическое господство» устанавливало правила, а бюрократия современного государства была призвана их реализовывать...
В свою очередь ничем не сдерживаемая "работа на фюрера", то есть, убеждённость гитлеровских последователей, что своими деяниями на местах они тоже исполняют "национальную миссию", а главное – выражают волю своего фюрера, и явилось одной из главных причин "кумулятивной радикализации" нацизма на практике.
Сам Кершоу приводит множество примеров "работы на фюрера", наиболее яркий из которых – Холокост, приказ о котором никто из палачей не видел, но с лета 1941-го все знали, что таково "желание фюрера". Под него и набивали огромные ямы с телами миллионов жертв. Мне же в этом контексте вспомнились слова "генерал-губернатора" оккупированной Польши Ганса Франка, которые он сказал во время одного из своих выступлений в 1944 году:
Если бы я пришел к фюреру и сказал ему: "Мой фюрер, я докладываю, что я снова уничтожил 150 тысяч поляков", — он бы ответил: "Прекрасно, если это было необходимо"...
Как по мне, в данном примере ярче всего выражен принцип "работы на фюрера", то есть совершение деяний, которые сам Гитлер не санкционировал, но которые, как уверены его приближённые, он легко одобрит, узнав о них. В этом, повторюсь, уникальность явления, которое Кершоу подразумевает под "харизматическим господством" нацистского диктатора.
Сам он пишет, что в его рамках невиданные доселе "технократы власти", ярчайшим примером которых стали Гиммлер и Гейдрих (цитата): "сочетали идеологический фанатизм с холодной, безжалостной, обезличенной эффективностью и организаторскими способностями. Они могли найти рациональность в иррациональности; могли воплотить в жизнь цели, связанные с Гитлером, не нуждаясь в дополнительной легитимации, кроме как в обращении к «желанию фюрера». Это не было «банальностью зла». Это была работа идеологически мотивированной элиты. Таким образом, уникальность нацистской формы правления была, несомненно, связана с уникальностью властного положения Гитлера".
Конечно, для подобного, в первую очередь, нужен был народ, подобный немецкому, и мощный аппарат чрезвычайно развитого государства. И здесь тоже нацистам необычайно повезло:
Другие европейские диктатуры межвоенного периода, как фашистские, так и коммунистические, возникли в обществах с менее развитой экономикой, менее совершенным аппаратом государственного управления и менее модернизированными армиями. И, за исключением Советского Союза (где политика, направленная на создание сферы влияния в Прибалтике и на Балканах для обеспечения «санитарного кордона» против надвигающейся немецкой угрозы, приобрела конкретную форму только к концу 1939 года), геополитические цели в Европе, как правило, не выходили за рамки локального и оборонительного ирредентизма.
Другими словами, ожидания «национального спасения», возложенные на Гитлера, не только пользовались массовой поддержкой, но — чего не было ни в одной другой диктатуре — в Германии существовал ультрасовременный государственный аппарат, пронизанный гитлеровскими идеями и способный воплощать расплывчатые, утопические идеи диктатора в практическую административную реальность...
Совокупность всех этих факторов, каждый из которых был по-своему уникален, и привела Германию, а затем всю Европу к небывалой в истории человечества трагедии.