Женщина буквально ворвалась в прихожую.
- Лариса Александровна, по какому праву вы врываетесь в мою квартиру? - вспылила Наталья.
Она собиралась идти в садик за дочкой, но когда открыла входную дверь, то в неё тут же влетела бывшая свекровь.
- Наташа, выслушай меня, Боря, он вчера упал прямо на улице, ноги отказали, нужно сто тысяч рублей на лечение! - кричала Лариса.
- Пить надо было меньше, - хмыкнула Наташа.
- В общем, деньги нужны сегодня, можно наличными!
— У него не ноги отказывают, а совесть. И было это задолго до вчерашнего дня.
— Да как ты можешь?! — Лариса Александровна всплеснула руками, её голос сорвался на визг. — Он же отец твоего ребёнка! Кровь родная! А ты, бессердечная, денег пожалела? Сто тысяч — разве это цена жизни?
— Цена жизни? — Наташа горько усмехнулась. — Знаете, Лариса Александровна, цена жизни моего ребёнка — это те алименты, которые ваш сын не платил три года. Это украденный телевизор, который он вынес, пока мы с Машенькой гуляли. Это синяки, которые я прятала под тональным кремом. Я уже заплатила сполна. Всё. Разговор окончен.
Она шагнула к двери, но свекровь вцепилась в рукав её пальто с неожиданной для своего возраста силой.
— Не уйду, пока не дашь денег! — прошипела женщина, буравя её злыми, отчаянными глазами. — Ты, змея такая, жизнь Бореньке сломала! Ушла, квартиру себе отсудила! А он теперь мучается!
— Квартиру мне родители купили! — взорвалась Наталья, стряхивая с себя цепкие пальцы. — До брака! А ваш Боренька сейчас мучается с похмелья, а не от паралича! Всё, уйдите, мне за дочкой пора!
Но Лариса Александровна, казалось, не слышала. Она сделала шаг вперёд, прижала руки к груди, и вдруг на её лице отразилась вселенская скорбь. Драматический талант в этой семье передавался по наследству.
— Наташенька, ну хочешь, я на колени встану? — её голос дрогнул, по щекам покатились настоящие, крупные слёзы. — Вот здесь, прямо в прихожей! Мать перед тобой на колени, слышишь? Спаси моего сына!
И она действительно начала неуклюже оседать, цепляясь за вешалку, рискуя обрушить всю верхнюю одежду. Наташа опешила. Этого она не ожидала. Скандалы, крики — да, но чтоб на колени...
В этот момент входная дверь, которую Наташа не успела закрыть на замок, с грохотом распахнулась.
— Мам, ну чё ты с ней ломаешься, как дешёвка? — раздался с порога до боли знакомый сиплый бас.
В проёме стоял Борис. Собственной персоной. На своих двоих. Румяный, взлохмаченный и источающий густой запах перегара, который мгновенно заполнил всю прихожую. Он вальяжно опёрся плечом о косяк и с наслаждением затянулся дымящейся сигаретой, даже не думая тушить её в чужом доме.
— Сто тыщ, гони, на лечение, — хохотнул он, выпуская струю дыма в потолок. — А то мать, да она и на бутылку кефира не даст, жмотяра. Наташка, гони бабки по-хорошему, пока я добр. Правда ведь ножки устали стоять, пока вы тут телитесь. Поехали лучше обмоем моё чудесное исцеление!
— Ах ты алкаш... — выдохнула Наташа, чувствуя, как к горлу подступает удушливая волна ярости, смешанной с отвращением.
Спектакль, достойный дешёвого балагана. Мать, готовая стоять на коленях, и сын, даже не способный запомнить легенду о своей страшной болезни. Она обманулась, почти на секунду поверила в этот театр, в эти липкие слёзы.
— Вон! Оба вон из моей квартиры! — закричала она, срывая голос. — Чтоб духу вашего здесь не было, алкаши!
Она рванулась к Борису, выхватила у него из пальцев сигарету и швырнула на пол, яростно затоптав окурок. Борис, не ожидавший такого напора, отшатнулся, потерял равновесие и вывалился за порог, на лестничную клетку.
— Да пошла ты... — замахнулся он для ответной грубости, но вдруг его лицо исказила гримаса неподдельного страха. Ноги, обутые в стоптанные кроссовки, скользнули по бетонному полу, он попытался ухватиться за перила, но рука, ослабленная алкоголем, сорвалась.
Время будто растянулось в кошмарном сне. Наташа увидела, как его грузное тело кренится назад, как он пытается перебирать ногами, но они его не слушаются, заплетаются... и как он с оглушительным грохотом, пересчитывая ступени спиной и затылком, катится вниз по лестничному пролёту.
— Боренька! — дикий, нечеловеческий вопль Ларисы Александровны разрезал тишину подъезда.
Свекровь птицей метнулась вниз, забыв про своё больное сердце и высокое давление. Наташа застыла в дверях, прижав ладони к губам. Внизу, под лестницей, в неестественной, вывернутой позе лежал Борис. Он не двигался. Глаза его были широко открыты и полны дикого, животного ужаса.
— Я... я не чувствую ног, — прохрипел он, и этот звук был страшнее любого крика. — Мама, я правда их не чувствую! Вообще!
Лариса Александровна рухнула рядом с ним на колени — теперь уже по-настоящему. Она гладила его ноги, трясла их, щипала, заливаясь слезами и причитая.
— Сыночек, вставай! Ну вставай же! Ты шутишь, да? Боренька!
Но Борис не шутил. Наташа видела его бледное лицо с проступившей испариной и осознавала жуткую, гротескную иронию судьбы. Они пришли за деньгами на мнимую болезнь, а уходят... возможно, с настоящей.
— Вызывайте скорую, — тихо, почти беззвучно сказала Наташа, глядя на разыгравшуюся перед ней драму, которая уже не была спектаклем. — Вот теперь ему точно понадобятся деньги на лекарства. А я пошла за дочкой, слышишь, Борис, пошла!