Госпожу Хатычу Садык, элегантную уйгурку с безупречными манерами, токийские газеты сфотографировали рядом с супругой императора Японии на выставке икебаны.
Никто из журналистов, разумеется, не подозревал, что улыбчивая торговка галантереей является майором КГБ, а в подвале её уютного двухэтажного дома спрятана радиостанция.
Но ещё удивительнее было то, что путь этой женщины в разведку начался с предложения, от которого хочется не то рассмеяться, не то потерять сознание.
Ей предложили исчезнуть, разыграв автокатастрофу, а родителям подсунуть чужое тело, изменённое до неузнаваемости.
Впрочем, обо всём по порядку.
Звали эту женщину Бибииран (домашние и друзья упрощали до Ирины), а на свет она появилась в восемнадцатом году в городке Мерв (ныне Мары), затерянном среди песков южной Туркмении.
Отец её, Карим-ага, успел повоевать за красных в Гражданскую, после чего забросил винтовку и взялся за часовые механизмы и ювелирные безделушки. Руки у него были золотые, молва разнеслась до самого Тегерана, и персидские купцы наперебой зазывали мастера к себе, но Карим предпочёл перевезти семью в Ашхабад.
Жили скудно, и девочка, едва окончив школу, подалась на рабфак при сельхозинституте, намереваясь выучиться на ветеринара-хирурга (а вот поди ж ты, обернулось иначе).
Всё перевернулось в тридцать пятом, когда на рабфак явились киношники со студии «Туркменфильм». Режиссёру Александру Маковскому требовалась девушка на роль Гюзель в картине «Умбар», и черноглазая студентка с артистическими повадками приглянулась ему с первого взгляда.
Двадцать пятого февраля тридцать седьмого года «Умбар» загремел по кинотеатрам страны (первый в истории Туркмении фильм со звуком), а юная исполнительница проснулась знаменитой: письма от поклонников, восторженные взгляды на улице, приглашение в Ленинград.
Там её ждала мастерская Козинцева, знакомство с корифеями экрана.
«В Ленинграде я встретилась с Тамарой Макаровой, Яниной Жеймо, Зоей Фёдоровой, Петром Алейниковым, — вспоминала она позже. — Они хвалили меня, говорили, что у меня хорошие перспективы стать настоящей актрисой».
К тридцать девятому году Алимову направили в Ташкент, на «Узбекфильм», где Наби Ганиев доверил ей главную партию в ленте «Тахир и Зухра». Но карьеру оборвала война.
Ирина явилась в военкомат добровольцем. Она стала военным цензором, видимо, потому что к тому времени она уже свободно говорила на четырёх языках. С войсками 1-го Украинского фронта актриса, ставшая переводчицей, прошла от Киева до Праги, где и встретила капитуляцию Германии, а после ещё несколько месяцев работала в Австрии.
Когда она вернулась домой, в Ашхабад, от прежних кинематографических иллюзий ничего не осталось. На руках у неё были больная мать, младший брат и две племянницы, и кормить эту ораву нужно было прямо сейчас, а потому Ирина пошла на службу в управление МГБ Туркменской ССР (профессия, согласитесь, для бывшей кинозвезды экзотическая, но именно навыки «наружки» впоследствии спасали ей жизнь).
А в январе сорок седьмого пришёл вызов немедленно явиться в Москву. Ирина уехала молча, даже не попрощавшись с родными, потому что подписка о неразглашении распространялась на сам факт поездки.
В сером здании на площади Дзержинского её провели в кабинет, хозяином которого оказался полковник Александр Коротков, человек, руководивший всей нелегальной агентурой за рубежом. Как позднее описывал полковник Антонов, много лет проработавший хранителем архива внешней разведки, Коротков сначала усадил гостью, налил ей чаю с «кремлёвской выпечкой» и лишь потом перешёл к делу:
— У меня есть одна идея, которая на первый взгляд может показаться вам странной. Предлагаю перейти во внешнюю разведку и работать за рубежом с нелегальных позиций, под легендой иностранной подданной…
Полковник пояснил, почему выбрал именно её. Во-первых, она актриса, а значит, умеет входить в образ. Во-вторых, зимой сорок пятого, когда люфтваффе бомбили штаб армии под Краковом, переводчица Алимова не бросилась в укрытие и не впала в истерику, а действовала так хладнокровно, будто провела на передовой все четыре года. Коротков знал об этом из её личного дела. И тут Ирина перебила полковника:
— Я слышала, что, когда наши разведчики возвращаются домой, их ликвидируют. Это правда?
Коротков аж привстал.
— Сущая ерунда! Кто вам сказал такую чушь! — он помолчал, потёр подбородок и вдруг усмехнулся: — Надо же, какая смелая… Это ещё одно доказательство, что мы сделали правильный выбор!
Вот и представьте, читатель, эту картину: в просторном кабинете на Лубянке двадцативосьмилетняя туркменская актриса торгуется с руководителем всей нелегальной разведки Советского Союза. Коротков подытожил, что предложение «на бис не исполняется», велел подумать до утра и запретил советоваться с кем-либо.
Ирина спросила, как ей объяснить родителям своё исчезновение. Вот тут-то Коротков и выдал фразу, от которой у нормального человека подкосились бы ноги:
— И объяснять ничего не придётся! Мы подберём похожее на вас тело, неузнаваемое после автокатастрофы, чтобы ваши родители не усомнились в случившемся. Ну и… проводим вас в последний путь, со всеми почестями!
Ирина вспомнила о больном сердце отца, нет, он не переживёт такой потери, и тогда она, вместо того чтобы покорно кивнуть, предложила собственный план:
— Может, есть смысл сообщить моим родным, что меня пригласили на работу в какой-нибудь театр Ленинграда? Ведь они знают, что я окончила там актёрские курсы…
Коротков откинулся на спинку стула и рассмеялся.
— А вы молодец, Ирина Каримовна! Предложенный вами «театральный вариант» я согласую с руководством!
Я полагаю, что в этот момент полковник окончательно убедился в правильности своего выбора. Девушка, которая в кабинете начальника нелегалки не потеряла дар речи от предложения подбросить родителям чужое тело, а придумала альтернативу поизящнее, определённо годилась для работы в тылу противника.
Натаскивали будущую нелегалку несколько лет подряд. Пять языков (турецкий, уйгурский, фарси, английский и немецкий) она осваивала с персональными преподавателями, которые не давали ей продыху по двенадцать часов в сутки. Позже, уже под конкретное задание, добавились китайский и японский.
Кроме языков, пришлось вызубрить меню и застольные обычаи, религиозные обряды и модные журналы той страны, куда её готовили. Легенду прикрытия она, по собственным словам, «породнилась с нею по системе Станиславского, как тому научил мудрый Козинцев».
Отдельная каста лубянских умельцев, которых на профессиональном жаргоне именовали «сапожниками», тем временем мастерила ей безупречные документы - «ксивы», способные выдержать любую экспертизу.
Оставалось подобрать мужа. По лубянской разнарядке, а не по любви. Центр постановил отправить в Японию семейную пару, и в роли суженого утвердили Шамиля Хамзина, коренастого татарина из Архангельска, по образованию инженера-электрика, а по складу натуры прирождённого лицедея: этот человек говорил на семи языках и успел поработать нелегалом на Ближнем Востоке под арабской легендой (восточная внешность ему это позволяла). Оперативный псевдоним ему присвоили звучный: «Халеф».
Весной пятьдесят пятого «Бир» (так закодировали Алимову) села на поезд до китайского Тяньцзиня, где на перроне её должен был ждать незнакомый мужчина, лицо которого она изучила лишь по фотокарточке. Спустя четыре месяца совместной жизни они расписались по местным обычаям. Свадьба по замыслу начальства была чистой условностью (что ж, у начальства были свои планы, а у жизни свои).
По легенде, состоятельная уйгурская чета Энвер и Хатыча Садык бежали из Китая и, перебравшись через Гонконг, осели в Токио. Там супруги приобрели двухэтажный особняк, в котором устроились с размахом: внизу галантерейная лавка для отвода глаз, наверху компактная радиостанция и фотолаборатория для дела. Операция, запущенная как «короткая командировка», растянулась на тринадцать лет.
Уж вы мне поверьте, работа была нешуточная. С тех пор как в сорок первом провалился Рихард Зорге, Москва оставалась без глаз и ушей на Японских островах. Дипломатов в Токио у Советского Союза не имелось (мирный договор так и не подписали), а значит, прятать разведчиков под крышей посольства было негде.
«Бир» и «Халеф» стали первой и на тот момент единственной ниточкой, связывавшей Кремль с происходящим на Дальнем Востоке, причём они наладили бесперебойную радиосвязь с Москвой, чего прежде не удавалось ни одной нелегальной паре в этом регионе.
Ирина шифровала и передавала донесения, обрабатывала поток сведений от агентов и присматривала кандидатов для вербовки. Шамиль вёл агентурную работу в поле. Как-то раз в маленькой закусочной напротив посольства Соединённых Штатов он оказался свидетелем скверной сцены: подгулявшие морские пехотинцы швырнули скомканную пачку сигарет прямо в лицо седому японцу, сидевшему у стойки. Старик покраснел.
— Американскую солдатню я даже по запаху узнаю! — процедил он. — Из-за них не стало моей жены. Нагасаки. Облучение…
Морпехи загоготали и стали подзуживать старика. Через мгновение седовласый взлетел на их стол, хлёстким ударом ноги уложил двоих, а третьего, рванувшего к выходу, достал в прыжке. «Халеф» мигом сообразил, что такой шанс нельзя упускать, подхватил побитого каратиста и увёз на своей машине.
Седовласый представился Исороку Акаси. Должность его заставила бы вздрогнуть любого разведчика: заместитель директора Национального института стратегических исследований Японии. В оперативных файлах Акаси получил кодовое имя «Тайфун», и информация от него имела высшие грифы секретности.
В январе шестьдесят шестого именно «Тайфун» предупредил Москву о готовящемся создании Азиатско-Тихоокеанского совета, за полгода до учредительной конференции в Сеуле.
А ведь поначалу агентурная охота «Халефа» в Токио складывалась курьёзно: первый перспективный контакт, японец из закусочной, которого Ирина прозвала «Ребусом», после трёх месяцев конспиративной разработки оказался всего-навсего хозяином этой закусочной (и ведь не признавался, хитрец!).
Много лет спустя Алимова призналась генералу Виталию Павлову:
«Я всю жизнь играла очень трудную роль, только без дубляжа и суфлёров. Ошибиться было нельзя, за нами стояла огромная страна, которая не должна была пострадать из-за наших срывов».
До какой степени «Бир» вросла в чужую шкуру, лучше всего объясняет один курьёз.
«Однажды мы пошли в кино на советский фильм, — вспоминала она. — Только в середине я заметила, что, прекрасно понимая русскую речь, всё же добросовестно читаю титры на японском и по ним воспринимаю картину».
Тринадцать лет подряд муж и жена не произнесли дома ни единого русского слова, общаясь только на уйгурском.
Летом шестьдесят седьмого пришла шифровка с разрешением на выход. Супруги собрали один-единственный чемодан и покинули Японию под предлогом деловой поездки. Обратный путь, по традиции нелегалов, вёл кружным маршрутом по Европе.
Итог их тринадцатилетней вахты уместился в двадцать два тома оперативного дела, свыше семи тысяч страниц (вот и попробуйте, читатель, представить себе этот бумажный Эверест, в котором каждая страница могла стоить обоим жизни).
А фиктивный брак «по лубянской разнарядке» оказался настоящим.
Ирина и Шамиль прожили вместе до конца. Полковник Хамзин ещё тринадцать лет мотался по командировкам, а в 1991-м его не стало. Бибииран пережила мужа на двадцать лет и ушла тихо, тридцатого декабря 2011 года, в возрасте девяноста трёх лет.
Их последний приют рядом, в Даниловском мусульманском некрополе в Москве. Брак, задуманный как оперативная комбинация, оказался крепче и счастливее большинства браков, заключённых по любви.