Летнее утро на скорой всегда выглядит обманчиво мирным. Особенно под конец смены. Когда небо уже начинает светлеть, птицы зачем-то решают, что у людей нормальная жизнь, а ты сидишь на подстанции с ощущением, будто организм уже наполовину снял халат и мысленно ушёл домой. Мы были восьмичасовой бригадой АИР. Короткая смена, которая почти никогда не бывает короткой.
Но в этот раз ночь прошла удивительно спокойно. Настолько спокойно, что это даже начинало настораживать.
Катя дремала, свернувшись на продавленном диване подстанции, укрывшись старым пледом скорой помощи — тем самым, который пережил, кажется, ещё советскую медицину и половину человеческих трагедий Подмосковья.
Пал Палыч сидел за столом и пил чай с тем выражением лица, с которым опытные фельдшера смотрят на жизнь: без восторга, но с профессиональной устойчивостью. Серёга уже начинал собирать машину к пересменке.
Протирал торпеду. Проверял кислород.
Я сидел с картами вызовов, на которые не оставалось сил ночью и что то дописывал и лениво думал о том, что дома сейчас будет тихо. Душ. И часов шесть сна без сирены над ухом. Это была ошибка.
Потому что медицина очень не любит, когда ты начинаешь строить планы.
Селектор щёлкнул резко.
Так всегда бывает с плохими вызовами.
Без предисловий. Без пауз.
— Первая бригада.
Катя открыла глаза сразу.
Пал Палыч тихо поставил кружку.
Серёга только выдохнул:
— Ну конечно. А я уже машину помыл.
Я подошел к диспетчерам:
— Ну Вы серьезно?
Параллельно смотря карту: ДТП с автобусом, мужчина без сознания.
Мы молча пошли на вызов, потому что кроме АИРов, никто туда не поедет.
Сирена разрезала утренний воздух.
Лето уже просыпалось. На остановках стояли люди. Кто-то ехал на работу.
Кто-то возвращался домой.
И только мы летели туда, где у кого-то жизнь уже раскололась на «до» и «после».
— Лобовое с автобусом, — пробормотал Палыч, глядя в навигатор.
— Автобус с машиной? — спросила Катя.
Серёга усмехнулся:
— Автобус победил.
И почему-то именно после этой фразы внутри стало тяжело. Потому что российский автопром действительно плохо переносит встречи с физикой.
Мы увидели аварию ещё издалека.
Сначала пробка. Потом люди с телефонами. Потом автобус, стоящий поперёк полосы почти невредимый — только треснувшее стекло и смятый бампер.
А рядом — то, что когда-то было легковой машиной.
Удар был лобовой.
Жёсткий.
Правильный.
С полным обменом кинетической энергией.
Такие ДТП не оставляют «лёгких».
Передняя часть машины перестала существовать как конструкция.
Металл сложился внутрь салона.
Лобовое стекло превратилось в белую паутину.
Крыша ушла гармошкой.
И самое страшное было видно сразу:
никто не был пристёгнут.
Когда люди понимают, что столкновение неизбежно, они инстинктивно делают самое неправильное. Пытаются «сжаться».
Уйти вниз. Прикрыться руками.
И в момент удара вся масса тел продолжает лететь вперёд.
Внутри машины они лежали почти одной кучей.
Два парня.
Две девушки.
Все вперемешку между сиденьями.
Ноги под неестественными углами.
Руки сломаны. Лица в крови и стекле.
И самое плохое — тишина. Потому что при тяжёлой черепно-мозговой травме крик заканчивается быстро.
— Твою мать… — тихо сказала Катя.
И это была не эмоция.
Это был предварительный диагноз ситуации.
Мы начали работать ещё до полной остановки машины.
Потому что при массовом ДТП время всегда идёт иначе. Не по минутам.
По мозгу. По гипоксии. По нарастающему отёку.
Один из парней был совсем плохой.
Брадикардия около сорока.
Неритмичное дыхание.
Анизокория.
Классическая картина вклинения.
Череп уже проигрывал битву за внутричерепное давление.
Я смотрел на него и понимал:
если сейчас не забрать дыхательные пути и не начать вентиляцию — он умрёт прямо здесь, на асфальте.
— Серёг, вызывай ещё бригады. Массовое, минимум три машины сюда, быстро.
Серёга уже хватал рацию:
— Это первая, мы на месте, нам нужны еще 3 машины .
Пал Палыч уже надевал воротник одному из пострадавших.
Катя доставала интубационный набор.
Я присел рядом с самым тяжёлым.
Кровь.
Стекло.
Запах бензина.
Лето.
И восходящее солнце над трассой.
Самое страшное сочетание в медицине — когда вокруг слишком красиво для такой катастрофы.
Массовое ДТП всегда ломает привычную логику скорой помощи.
Обычный вызов — это один пациент и одна бригада. Здесь же ты сначала считаешь головы. Потом дыхательные пути.
Потом понимаешь, кого ещё можно успеть вытащить.
Мы растащили их из машины быстро.
Без лишней аккуратности, но по правилам той жёсткой медицины, где выбирать приходится между «идеально» и «живым».
Шейные воротники.
Щиты.
Быстрая сортировка.
Четверо.
Все без сознания.
Все тяжёлые.
И все пахнут алкоголем настолько сильно, что воздух вокруг машины становится похож на дешёвый бар после драки.
Самый тяжёлый парень уже начинал уходить.
Брадикардия держалась около сорока.
Дыхание редкое, агональное.
На лице — смесь крови, стекла и серого цвета гипоксии. Правая зрачковая реакция хуже.
В голове сразу собирается картинка:
тяжёлая ЧМТ, нарастающий отёк мозга, дислокация. Мозг начинает вклиниваться.
А при вклинении организм делает две вещи: сначала борется, потом выключает всё лишнее.
— Этого — в машину, быстро! — крикнул я.
Дальше действия, на грани автоматизма: Серега, носилки, пациент на носилках и вот
Пал Палыч и Катя уже затаскивали его внутрь реанимобиля.
А вокруг начинался хаос.
Пробка стояла намертво.
Люди выходили из машин.
Кто-то снимал на телефон.
Кто-то орал советы.
Один мужик особенно активно пытался рассказывать, как «надо аккуратнее вытаскивать».
Пал Палыч даже головы не поднял:
— Иди обратно в машину, пока я тебе воротник профилактически не надел.
Внутри реанимобиля всё сразу стало узким.
Реанимационная машина вообще странное место.
Она маленькая ровно до того момента, пока не начинается настоящая работа.
Потом в ней перестаёт хватать воздуха даже врачам.
Катя уже подключала монитор.
Сатурация — кошмар.
Брадикардия держится.
Давление низкое.
Парень начинал терять дыхание окончательно.
— Трубим, — коротко сказал я.
При тяжёлой ЧМТ дыхательные пути — это не просто кислород.
Это контроль CO₂.
Контроль гипоксии.
Попытка не дать мозгу умереть быстрее, чем он уже умирает.
Катя открывает набор.
Пал Палыч фиксирует голову вручную.
Потому что шея после такого удара — это всегда отдельная лотерея.
Ларингоскоп.
Свет.
Кровь во рту.
Осколки стекла.
Рвотные массы.
Классическая дорожная травма.
— Отсос! Быстро!
Катя уже даёт катетер.
Шум аспиратора перекрывает сирены с улицы.
Голосовая щель появляется буквально на секунду между кровью и отёком.
Трубка проходит мягко.
Манжета.
Амбу.
Первый вдох.
Грудная клетка поднимается.
— Там?
Вдох АМБУ, аускультация.
— Дома.
— Отлично.
Самое страшное в реанимации — не когда сложно.
А когда сложно становится рутиной.
Пал Палыч уже ставит периферию.
Катя фиксирует трубку.
Я считаю в голове патофизиологию:
- тяжёлая ЧМТ,
- вероятный ушиб мозга,
- внутричерепная гипертензия,
- гипоксия,
- гемодинамика падает,
- мозг отекает всё сильнее.
Если сейчас потерять давление — церебральная перфузия закончится.
И тогда уже никакая трубка не поможет.
— Растворы пошли.
— Норадреналин пока не нужен, — говорю я. — Сначала объём.
—Кать, потом фиксани, руки, ноги и обезболь Фентанилом, начнет валить давление Нор, если ок и будет шкалить, пофол на дозатор.
На улице уже слышны новые сирены.
Подкрепление летит.
Но остальные трое всё ещё лежат на асфальте.
И каждый из них — отдельная катастрофа.
Мы выходим обратно, Катерина останется с пациентом, она опытная, она сможет.
Лето уже окончательно проснулось.
Солнце поднималось над трассой так спокойно, будто вокруг не было разбросанных человеческих жизней.
Одна из девушек дышала сама, но плохо.
Хрипло.
С кровью изо рта.
Руки сломаны.
Бедро, скорее всего, тоже.
Сознания нет.
Второй парень был хуже.
Судорожные подёргивания.
Тяжёлая лицевая травма.
Кровь из ушей.
Основание черепа почти кричало о себе внешним видом.
— Вот тебе и конец смены, — тихо сказала Палыч.
Я усмехнулся:
— Да мы ещё домой даже не опоздали пока.
Подъехали остальные бригады.
Две фельдшерские.
Одна врачебная.
Сонные.
Злые.
И сразу проснувшиеся после одного взгляда на место ДТП.
Я начал раздавать пациентов почти как командир на поле боя:
— Этого — врачу. Уже интубирован, периферия стоит, давление держит плохо.
— Девушку забираете вы. В машине у Вас трубанем.
— Второго парня — на щит и тоже на трубу.
Фельдшера только коротко кивали.
Потому что при таких вызовах никто не спорит.
Все понимают: сейчас главное не сделать идеально.
Массовое ДТП заканчивается не тогда, когда пострадавших достали из машин.
Оно продолжается в дороге.
В тесных салонах скорых.
В мешках Амбу.
В капающей инфузии.
В попытке удержать давление у людей, у которых организм уже начал проигрывать травме.
Наш самый тяжёлый уже лежал в реанимобиле.
Интубирован.
В воротнике.
На аппарате.
Катя сидела у монитора, придерживая контур ИВЛ так, будто держала руками саму жизнь, быстро проверяя фиксацию трубки:
— Не дай бог вылетит на кочке — буркнула себе под нос. И это была не фигура речи.
У тяжёлой ЧМТ любая гипоксия — это минус мозг. Иногда буквально за минуты.
Я вышел обратно на трассу.
Остальные трое уже распределялись по бригадам.
Фельдшера работали быстро, без красивых движений.
Потому что настоящая скорая помощь всегда выглядит немного грубо.
Но эффективно.
Одного парня трубил я прямо на асфальте.
Колени в пыли.
Ларингоскоп в крови.
Солнце уже било в глаза так, будто это вообще обычное летнее утро.
— Да уберите вы телефоны, вашу мать! — рявкнул кто-то из фельдшеров в сторону толпы.
Люди отступили на метр.
Но не ушли.
Зеваки при ДТП — отдельный биологический вид.
Они всегда хотят посмотреть, как смерть выглядит вблизи.
Парень начал давать редкие вдохи.
Неправильные.
Судорожные.
Ствол мозга уже работал на аварийном режиме.
— Отсос.
— Есть.
— Клинок.
Запах крови.
Бензина.
Разогретого металла.
И утреннего асфальта.
У травмы всегда свой запах.
Трубка вошла тяжело.
Лицевая травма мешала.
Кровь текла в ротоглотку постоянно.
Но голосовую щель всё-таки удалось поймать.
— Амбу.
Первый вдох.
Второй.
Грудная клетка поднимается.
Живой.
Пока живой.
— Периферия есть? — спросил я.
Фельдшер мотнул головой:
— Одна в кисти. Больше всё сложилось.
— Хватит. Лейте.
Одна из девушек была уже на щите.
Катя из другой бригады — молодая фельдшер — пыталась держать маску.
Руки тряслись.
Я подошёл:
— Дай сюда.
Она сразу уступила место.
Потому что при тяжёлых ДТП все очень быстро забывают про амбиции.
Девушка была совсем молодая.
Лет двадцать максимум.
Стекло в волосах.
Тушь размазана по лицу вместе с кровью.
Перелом предплечья.
Таз, скорее всего, тоже.
Сознания нет.
И снова этот странный момент, который всегда бьёт по голове:
ещё пару часов назад они, наверное, смеялись.
Музыка.
Ночная трасса.
Алкоголь.
Лето.
А сейчас весь их мир сузился до сатурации и дыхательных путей.
— Трубим, — сказал я.
Молодой фельдшер сглотнул:
— Всех, что ли?..
Пал Палыч даже не обернулся:
— Добро пожаловать в реанимацию, сынок.
Через двадцать минут трасса выглядела как полевой госпиталь.
Три машины скорой.
Открытые двери.
Кислород.
Амбу.
Щиты.
Мат.
Сирены.
И все пациенты уже были на трубах.
Тогда это ещё было нормально для тяжёлой сочетанной травмы.
Лучше агрессивная защита дыхательных путей на месте, чем ловить остановку по дороге.
— Кто куда? — крикнул врач из соседней бригады.
Я быстро распределил:
— Самого тяжёлого — мы.
— Девушку — фельдшерская.
— Этого парня — врачебная.
— Последнюю — тоже фельдшера забирают.
И вот тут пришло то самое абсурдное ощущение скорой помощи:
все едут на трубах.
Фельдшера — на Амбу.
Врачи — на Амбу.
Пал Палыч — опытный настолько, что довезёт хоть на велосипедном насосе.
Я — тоже с мешком в руках.
И это всё происходит в семь утра, в конце смены.
— Твою мать… — выдохнул я.
Пал Палыч усмехнулся:
— А нечего было ночью спать. Судьба не любит наглых.
Мы тронулись.
В машине сразу стало тесно и жарко.
Аппарат ИВЛ работал ровно.
Монитор пищал тахикардией.
Катя держала давление.
Пал Палыч записывал время препаратов прямо на перчатке.
Старый реанимационный способ документации.
Я ехал уже с другой бригадой.
На Амбу.
Потому что иногда врач в дороге — это просто чужие лёгкие для пациента.
Мешок сжимается ритмично.
Вдох.
Выдох.
Вдох.
Выдох.
И через какое-то время ты начинаешь дышать вместе с пациентом одним темпом.
Молодой фельдшер рядом нервничал:
— Доктор… а если давление ещё упадёт?
Я смотрел на монитор:
— Упадёт.
Он испуганно поднял глаза.
Я пожал плечами:
— Это политравма. Тут вопрос не в том, упадёт или нет. Вопрос — доедем или нет.
И почему-то после честных ответов люди обычно начинают работать спокойнее.
Сирена резала утренний город.
Машины расходились тяжело.
Лето уже окончательно наступило.
Кто-то ехал за кофе.
Кто-то вёз детей.
А мы везли четыре мозга, которые очень не хотели умирать.
К приёмному покою мы подъезжали уже не как бригада. Как конвой.
Сирены одна за другой заходили во двор больницы.
Четыре машины.
Четыре реанимационных салона, наполненных кровью, кислородом и чужими вдохами.
При массовом поступлении больница всегда просыпается мгновенно.
Даже если ещё пять минут назад дежурные врачи пили чай и спорили о том, чей сегодня пациент «тяжелее на бумаге».
Первыми заехали мы.
Самый тяжёлый.
Катя сидела у аппарата ИВЛ, как пилот у приборной панели.
Пал Палыч держал инфузию и периодически проверял зрачки, в следующей машине.
Я выскочил первым из третьей, держать АМБУ, продолжать дышать, оставил фельдшера и рванул к самому тяжёлому.
— Реанимацию вниз! Четыре политравмы! Все тяжёлые, все на трубах!
И вот тут приёмный покой делает свою любимую вещь: сначала не верит.
Дежурная медсестра посмотрела на меня усталым взглядом человека, которого в семь утра уже сложно удивить:
— Все на трубах?..
— Да.
— Все четверо?..
— Да.
Пауза.
— Вы издеваетесь?
Сзади уже открывались двери остальных машин. Катерина с аппаратом ИВЛ, Палыч, и Врачебка выходили с Амбу в руках.
Кто-то качал вручную.
Кто-то придерживал трубку.
Кто-то матерился сквозь зубы, потому что контур опять зацепился за каталку.
И вот тут лица в приёмном начали меняться. Потому что одно дело — услышать «массовое ДТП».
И совсем другое — увидеть, как тебе подряд завозят четырёх молодых людей в коме.
Хирурги спускались уже на ходу надевая перчатки. Травматологи просыпались прямо в коридоре. Кто-то из терапевтов выглянул из ординаторской и сразу исчез обратно — понял, что это не его уровень страдания.
Мы с Катериной катили первого. За нами Палыч, со своей.
Монитор пищал редко и зло.
Брадикардия всё ещё держалась.
Мозг продолжал отекать.
Реаниматолог у каталки быстро посмотрел на трубку:
— Кто интубировал?
— Я.
Кивок.
Никаких лишних вопросов.
Когда трубка стоит хорошо — это видно сразу. Я побежал к своему временному фельдшеру.
Катя спокойно докладывала:
— ЧМТ, политравма, брадикардия при поступлении, сатурация поднималась плохо, ИВЛ с места ДТП.
И врачи приёмного только сейчас замечали, что докладывает им не врач.
Фельдшер.
Один из молодых ординаторов удивлённо посмотрел:
— Фельдшер на аппарате везла?..
Пал Палыч даже не повернул головы:
— А что, он должен был пешком идти?— продолжая качать АМБУ свою пациентку.
Врачебная бригада уже завозила своего пациента. Амбу ходил размеренно.
Молодой фельдшер был мокрый насквозь — то ли от жары, то ли от адреналина.
Скорее второе. Последнюю завезли почти молча .
И приёмный покой окончательно перестал быть помещением.
Он стал сортировочным узлом катастрофы.
Кровь.
Каталки.
Крики.
Команды.
Кто-то требует рентген.
Кто-то зовёт нейрохирурга.
Кто-то уже считает операционные.
С ощущением, будто смена решила добить нас красиво и с фантазией.
Реаниматолог поднимает голову.
Смотрит.
Потом начинает смеяться.
Не весело.
По-медицински.
Устало.
— Ну конечно… Касаткин работал.
Заведующий, вышедший следом, качает головой:
— Работа любит идиотов.
Пауза.
Смотрит на четыре каталки подряд.
На трубки.
На воротники.
На кровь.
На фельдшеров с Амбу.
И уже тише добавляет:
— Но молодцы.
Это и есть высшая форма похвалы в медицине.
Не «герои».
Не «спасители».
А короткое:
молодцы.
Потому что все понимают цену этого утра.
Мы начинаем сдавать пациентов по очереди.
Чётко.
По алгоритму.
Травма.
Сознание.
Гемодинамика.
Препараты.
Объёмы.
Время интубации.
И только сейчас организм начинает отпускать адреналин.
Руки тяжелеют.
Спина вспоминает, что она вообще существует.
Катя тихо садится на подоконник в коридоре.
Пал Палыч снимает перчатки.
На руках — следы крови и пота.
— Ну что, — говорит он, — домой собирались?
Я усмехаюсь:
— Ага. В семь утра. Наивные были люди.
Серёга появляется в дверях приёмного:
— Машины все пустые. Но салон после вас — как филиал войны.
На часах начало одиннадцатого. Смена закончилась давно.
Но медицина никогда не спрашивает, который час.
Мы выходим на улицу.
Лето уже окончательно проснулось.
Солнце светит так ярко, будто не было этой трассы, крови, трубок и четырёх ком подряд. И именно это всегда поражает сильнее всего:
мир вообще не замечает, как рядом кто-то только что едва не умер.
Есть вызовы, после которых помнишь диагноз. Есть вызовы, после которых помнишь лицо пациента. А есть те, после которых запоминаешь только ощущение внутри машины.
Вот это утро я запомнил именно так.
Летний рассвет.
Сирены.
Запах бензина, крови и разогретого асфальта.
И четыре молодых человека, которые ещё ночью, смеялись и были уверены, что с ними ничего не случится.
Потому что в двадцать лет смерть всегда кажется чем-то теоретическим.
Скорая помощь вообще очень быстро убирает у человека иллюзию неуязвимости. Особенно реанимация.
Ты начинаешь слишком хорошо понимать, насколько хрупкий организм на самом деле.
Но самое странное в медицине — не кровь и не смерть.
Самое странное — как быстро после катастрофы всё снова становится обычным. Через час кто-то уже мыл пол в приёмном. Через два — привезли бабушку с давлением. Через три — кто-то ругался из-за очереди. А ты сидишь в пустой машине скорой помощи и ещё слышишь в голове:
- звук Амбу,
- писк монитора,
- и собственное:
- «Трубим».
Я ушёл домой почти в одиннадцать.
Солнце уже грело по-летнему.
Люди шли по своим делам.
И никто вокруг даже не подозревал, что где-то совсем рядом несколько часов назад четыре человека буквально вытаскивались из смерти руками.
Наверное, в этом и есть вся суть скорой помощи.
Ты делаешь всё, чтобы для кого-то эта обычная жизнь всё-таки продолжилась.
Даже если твоя собственная смена закончилась уже очень давно.
Касаткин И.Г.