— Опять твои волосы в сливе! Ты в моем доме из милости живешь, приживалка, а ведешь себя как барыня!
Антонина Сергеевна трясла перед моим лицом мокрой губкой для посуды. От нее резко пахло корвалолом и застарелой злобой.
Мой законный супруг Илюша в это время громко хлебал чай на кухне. Причмокивал, заедая моим сыром, который я утром урвала по акции в супермаркете.
— Рит, ну ты бы извинилась, — донеслось из кухни. — Мамина же квартира, имей уважение.
Десять лет я выдраивала этот скрипучий линолеум, вытравливала чужую въевшуюся грязь, таскала на себе тяжеленные пакеты по скидкам, пока эти двое играли в благородное семейство. Я своими руками переклеивала обои в коридоре, дышала штукатуркой, чтобы хоть как-то прикрыть убожество этих стен. А теперь я, значит, приживалка.
— Собирай свои пожитки! — Антонина Сергеевна швырнула губку в раковину. — Илюша себе нормальную бабу найдет, с пропиской и без гонора! Выматывайся!
Она скрестила руки на груди. Ждала истерики. Слезок. Мольбы не выгонять на мороз.
Я посмотрела на часы. Без пятнадцати двенадцать. Пунктуальные ребята.
В дверь коротко позвонили. Два раза.
Свекровь дернулась.
— Кого это черт принес?
Я молча отодвинула ее плечом, щелкнула замком и впустила троих мужиков в синих спецовках. В тесную прихожую пахнуло морозным подъездом и табаком.
— Квартира сорок восемь? — спросил старший, вытирая ботинки о коврик. — Что грузим, хозяйка?
Илюша поперхнулся чаем. Вылетел в коридор, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Так, мальчики, — я указала на кухню. — Вон тот двухметровый серебристый холодильник. Стиральную машину из ванны. И диван из зала разбирайте. Вещи в коробках уже в спальне.
Свекровь схватилась за косяк.
— Полицию вызову! Воровка! Это наш дом!
— Вызывай, — я достала из сумки пухлую пластиковую папку с чеками. — Я этот «Бош» на своем горбу тащила, пока твой сыночка на старом продавленном диване сериалы смотрел. Диван, кстати, тоже мой. Кредитный. Я за него еще полгода платить буду.
Грузчики не задавали вопросов. Они привыкшие. Старший с лязгом отодвинул диван. В нос ударил сухой запах многолетней пыли.
Илья заметался по коридору, путаясь в собственных тапках.
— Рит, ты в своем уме? Куда ты это потащишь? На теплотрассу? Тебе же идти некуда!
Я спокойно застегнула пуховик.
— В свою квартиру, Илюша.
Антонина Сергеевна судорожно поправила воротник халата.
— С какого перепугу у тебя квартира?! В браке купила?! Половина наша, хапуга!
— Губу закатайте. Моя мама три года назад ипотеку на себя оформила. На студию в новостройке. Я ей свои квартальные премии переводила, каждую копейку от вас прятала. А в прошлом месяце мама мне эту студию по дарственной переписала. Так что ваш любимый Семейный кодекс тут отдыхает.
Из ванной с грохотом вытащили стиралку. На грязном желтом кафеле остались четыре черных круга от ножек. Квартира моментально стала пустой и гулкой.
— Уносим, — скомандовал старший грузчик.
Илья попытался схватить меня за рукав пуховика.
— Риточка, ну погорячились! Мама просто не в духе сегодня. Давай все обсудим!
Я брезгливо стряхнула его руку.
— Обсуждайте. Без телевизора и на голом линолеуме.
Я вышла на лестничную клетку и не стала ждать лифт.
Первое время спала в новой студии на полусобранном диване в окружении коробок. Зато жила в тишине. Никто не орал из-за невымытой чашки. Никто не тыкал в нос зелеными выписками из Росреестра.
Прошло полгода.
Вторник, вечер. Звонок в дверь. Смотрю в глазок.
Стоит мой бывший. Похудевший, обросший, зимняя куртка засалена на воротнике. Переминается с ноги на ногу.
Я приоткрыла дверь, оставив накинутой цепочку.
— Рит, привет.
— Чего надо?
— Пусти обратно, а? Сил моих больше нет с матерью. Она меня за каждый кусок хлеба попрекает. Никого в дом не пускает, говорит, я там никто. Веди себя тихо, кричит.
— А ты и есть никто, Илюша.
Я молча сняла цепочку, с силой захлопнула дверь прямо перед его носом и повернула замок на два оборота.