— Ну что, старуха, вперёд? — пробормотала она, обращаясь то ли к себе, то ли к отражению.
С каждым годом Лидии Никитичне всё труднее было подниматься на чердак за старыми ящиками для рассады, но привычка начинать весну с семян оказалась сильнее возраста. Она каждый март говорила одно и то же:
«Вот в этом году посажу поменьше, силы уже не те», – а в итоге огород снова расползался до самого перелеска, как и в её лучшие годы.
Дочки по телефону вздыхали и наперебой учили мать жить.
— Мама, ну кому ты всё это выращиваешь, себе-то одной зачем столько? — спрашивала старшая, Ирина, которая давно обосновалась в Екатеринбурге и теперь считала себя крупным специалистом по здоровому образу жизни.
— Лидка, ты б лучше путёвку на море купила, а не эти семена, — вторила младшая, Надежда, уверенно жонглируя модными словами про «выгорание» и «заботу о себе».
Лидия Никитична в ответ только крякала.
— Вот вы всё море да море… Я на него в сорок пятом насмотрелась, когда нас с матерью из эвакуации везли. То шторм, то консервы вонючие, никак забыть не могу. Мне, девки, твой огурчик с грядки милее любого моря.
Говорила она это весело, но после звонков неизменно доставала потрёпанный блокнот, где много лет подряд записывала, что и куда сажала. Листала страницы, находила прошлогоднюю пометку: «Помидоры – вдоль забора, морковь – на старом месте не сажать, не любит она одно и то же».
В этот март к привычной ностальгии примешивалось какое-то новое, липкое чувство: вдруг это и вправду последний её большой огород.
Утро выдалось прозрачным, с тонким морозцем. В окно тянуло сыростью талого снега, и Лидия Никитична, прислонив ладонь к стеклу, на минуту застыла.
— Ну что, старуха, вперёд? — пробормотала она, обращаясь то ли к себе, то ли к отражению.
Она достала из серванта зелёную жестяную коробку от печенья, где вместо сладостей жили пакетики с семенами, резинка для волос и записка, вложенная Ириной ещё пять лет назад: «Мама, если тебе плохо – звони, не выдумывай!»
— Да-да, — хмыкнула Лида. — Только тебе, Иришка, плохо будет, когда узнаешь, что я опять двадцать пять соток вскопала.
На кухне под чайником заливисто загудел газ. Лида поставила рядом эмалированный тазик — в нём она всегда замачивала семена, «чтоб проснулись».
— Поднимайтесь, родимые, — ласково сказала она, разрывая пакет с огурцами. — Лето у нас короткое, времени нет.
В дверь тихо чиркнуло — это соседский мальчишка, Ваня, аккуратно опёрся велосипедом о стену и замялся на пороге.
— Баб Лид, папа сказал, если вам помочь надо, можно…
— О, работничек, — оживилась Лидия Никитична. — Заходи, Ванюшка. Только смотри, работа у меня безжалостная: будешь копать до тех пор, пока совесть не заговорит.
Ваня робко улыбнулся.
— А совесть когда заговорит?
— Как спина заболит, — отрезала она. — Пошли, покажу фронт работ.
Дочки объявили, что приедут на майские, «проведать и разобраться с огородом». Лидия Никитична представила себе, как они «разберутся»: постоят на краю грядки с ухоженными руками и начнут объяснять, что картошку тому и вовсе выгоднее покупать в супермаркете.
— Мам, сейчас же всё можно заказать, — объясняла по телефону Ирина. — Зачем ты горбатишься? Ну что тебе, в твоём возрасте, землю копать?
— А у меня другого фитнеса нет, — парировала Лида. — Твои эти… как их… тренажёры железные меня не уважают. Я их тоже.
Майские выдались тёплыми. Ирина с Надеждой приехали на блестящей машине мужа младшей. Соседки тут же высыпали к воротам, рассматривая иномарку так, словно это был космический корабль.
— Мама, ну ты даёшь, — с порога заявила Надя, снимая солнечные очки. — Мы думали, ты нас на крылечке встретишь, а ты где?
— А я на передовой, — донёсся голос матери с огорода.
Дочери, ещё не успев толком разуться, потащились по узкой тропке к грядкам. Лидия Никитична стояла, опершись на лопату, в старенькой ватной жилетке, хотя солнце уже хорошо припекало.
— Здрасьте, барыни городские, — иронично приветствовала она дочерей. — Вот сюда руку приложите, тут земля очень людей любит.
Надя сморщилась.
— Мам, ну хоть к празднику бы не копала… Мы ж тебя в кафе хотели сводить.
— В каком это кафе мне калину подавать будут с моего огорода? — фыркнула Лида. — Снимайте свои шёлковые шмотки, надевайте что попроще. Земле всё равно, кто ей корни рыхлит: директриса или бухгалтерша.
Ирина попыталась возразить:
— Мам, мы ж ненадолго…
— Тем более, — отрезала Лидия Никитична. — Ненадолго — значит, надо успеть и землю поправить, и совесть.
Вечером, когда грядки были частично приведены в чувство, а Надя уже третий раз проверяла, не стерла ли лопата её маникюр, все уселись на кухне пить чай. На столе красовались пироги с капустой, варенье из смородины и знаменитые лидинские солёные огурцы.
Ваня, уставший, но гордый, сидел с краю, старательно не пачкая скатерть.
— Ну что, помощник, как впечатления от сельской жизни? — поддразнила его Надя.
— Нормально, — важно ответил он. — У баб Лиды не скучно. У неё всё время работа.
— Это плохо, Ванюш, — вздохнула Ирина. — Человек должен отдыхать.
Лидия Никитична поставила на стол ещё одну тарелку.
— Отдыхать будешь в гробу, — спокойно заметила она. — А пока живой — шевелись.
Тишина повисла над столом. Надежда нахмурилась.
— Мама, ну зачем так говорить?
— А как ещё? — пожала плечами Лида. — Вы же всё время мне одной и той же песней: «брось огород, поезжай туда-сюда». Как будто, если я перестану землю трогать, сразу помолодею.
Ирина осторожно поставила чашку.
— Мы просто… боимся за тебя. Ты там упадаешь одна, если что — кто поднимет?
— Не падаю я, — отмахнулась мать. — А если и упаду, то хоть рядом с делом. Не то что в вашей квартире перед телевизором.
У Нади сорвалось:
— Ты будто нас осуждаешь, что мы уехали…
— Ехали вы сами, я вас за косы не держала, — ответила Лида. — Только теперь не учите меня жить.
Ирина вздохнула, посмотрела в окно, где темнели силуэты грядок.
— Мам, а ты правда счастлива вот так… в земле?
Лидия Никитична не ответила сразу. Её взгляд прошёлся по старым занавескам, по полке с чашками, по фотографиям, где муж в гимнастёрке улыбался из прошлого.
— Я… живая здесь, — тихо сказала она. — Пока весной семена сажаю — значит, следующие огурцы буду ждать. А где ещё мне ждать? В ваших-то городах я как в гостинице, будто вещи чужие трогаю.
Наутро запахло дождём. Небо затянуло ровным серым полотном, и Лида, пританцовывая в старых калошах, торопилась закончить посев.
— Мам, мы тебе сегодня в городе кресло смотрели, — рассказывала Ирина, держась за зонтик. — Мягкое такое, с массажем. Представляешь, сидишь, телевизор смотришь, а тебя… раз-раз.
— И что, огурцы у меня от этого вырастут? — деловито уточнила Лида.
Надя закатила глаза.
— Да при чём тут огурцы!
— А при том, что без огурцов вы сюда и не приедете, — ухмыльнулась мать. — Знаю я вас.
Ваня в это время бегал вдоль грядки и складывал в карман маленькие камешки «на удачу».
— Баб Лид, а правда, что если загадать желание, когда первый всход увидишь, оно сбудется?
— Если желание хорошее и руки не ленивые — то да, — кивнула она. — А если думать, что за тебя всё вон те, железные кресла сделают, — фиг тебе, а не мечта.
Дождь всё-таки начался, мелкий, тёплый. Все разбежались по дому, только Лидия Никитична задержалась у калитки. Под самую дощечку кто-то положил маленький горшочек с цветком. На деревянной палочке торчала записка: «Чтобы у вас тоже было, как в городе, но лучше. Ваня».
Лида осторожно взяла горшок в руки. Цветок был невзрачный, с двумя листиками.
— Вот тебе и фитнес, — пробормотала она, почувствовав, как что-то кольнуло под сердцем.
Вечером, когда дочки собирались обратно в город, чемоданы стояли у порога, а Надя в который раз уточняла, не хочет ли мама всё-таки забрать с собой «хотя бы половину варенья», Лидия Никитична вдруг сказала:
— Девки, давайте так.
Обе замолчали.
— Я в этом году сажаю огород, как всегда. Но осенью, если мне будет тяжело, я сама скажу. Тогда продадим часть участка, оставим только дом и сад.
Надежда удивлённо подняла брови:
— Ты правда… так можешь?
— Могу, — кивнула Лида. — Но решать буду я. Пока руки землю держат — огород мой. Как отпустят — тогда ваш супермаркет пусть кормит.
Ирина шагнула к матери и обняла её, как маленькую.
— Ладно, мам. Только обещай: не геройствуй. Если плохо станет — сразу звони.
— Обещаю, — неожиданно легко согласилась Лидия Никитична. — Только вы тоже обещайте: хотя бы раз летом приедете с тяпкой.
Дочки переглянулись и одновременно кивнули.
— Договорились.
Когда машина с гулом выехала со двора, Лида постояла на крыльце, пока красные огни не растворились за поворотом. Потом медленно спустилась к грядкам. Земля, напитанная дождём, дышала тепло и влажно.
— Ну что, родимая, — шепнула она, опуская ладонь на свежую бороздку. — Кажется, в этот раз мы с тобой последний срок отсидим, а там — видно будет.
Где-то под тонким слоем земли уже лежали семена, готовые тронуться в рост. Лидия Никитична ещё не знала, что осенью скажет дочерям: «Продаём половину, силы не те». Но сейчас у неё была весна, огород и маленький горшочек с городским цветком на подоконнике. Этого, как ей казалось, вполне хватало, чтобы чувствовать себя на своём месте.
рекомендую