У Фантомаса тоже нет одного точного прототипа, как это бывает у реального преступника, за которым тянется понятная биография, архивные дела и газетные хроники. Это не персонаж, списанный с одного человека под копирку. Фантомас - литературный образ, созданный французскими писателями Пьером Сувестром и Марселем Алленом в 1911 году. И в этом смысле он сразу устроен не как портрет конкретного злодея, а как собранная из разных страхов и литературных привычек фигура. Такой концентрат тревоги, только в маске, без устойчивого лица и без нормальной человеческой логики.
При этом у образа были вполне явные источники влияния. Он не появился в пустоте, просто потому что авторам захотелось придумать эффектного преступника. Главный литературный фон - мода начала XX века на гениальных преступников и авантюристов. Вокруг уже были Арсен Люпен, Рокамболь, Зигомар. Публика знала этот тип героя: человек вне закона, хитрый, дерзкий, умный, способный обмануть полицию и общество, постоянно исчезающий в самый удобный момент. В такой модели преступник уже не просто уголовник, а почти артист. Он играет роли, меняет обличья, устраивает спектакль и кайфует от того, что все вокруг отстают на шаг.
Но Фантомас сделан совсем иначе. Если Арсен Люпен - обаятельный вор-джентльмен, то Фантомас - его темная версия, Арсен Люпен наоборот. У Люпена есть шарм, азарт, стиль, ощущение игры. У Фантомаса вместо этого холодная пустота. Он уже почти суперзлодей: убийца, мастер маскировки, человек без лица и без морали. В нем нет привычной романтики авантюриста. Он не вызывает симпатии как ловкий нарушитель правил, который просто красиво обходит систему. Он ломает саму идею узнаваемого человека. Сегодня он один, завтра другой, послезавтра вообще не тот, за кого себя выдавал. И вот это ощущение, что за лицом может не быть никого, работает сильнее любого гаджета.
Есть и более мрачный исторический фон. Конец XIX века во Франции - это не только красивые бульвары, газеты, городская жизнь и вера в прогресс. Это еще и страх перед анархистскими терактами, громкими преступлениями, внезапным насилием, которое может взорвать обычный порядок вещей. В исследованиях часто упоминают влияние так называемой эпохи аттентатов 1892–1894 годов и фигуры анархиста Равашоля. Не как прямого прототипа Фантомаса, тут важно не перепутать. Равашоль не был тем самым человеком, с которого авторы просто списали персонажа. Скорее он относится к той самой атмосфере страха перед невидимым разрушителем общества, перед человеком, который будто приходит ниоткуда, наносит удар и снова растворяется.
И здесь Фантомас становится особенно понятен. Он не просто преступник из романов, а образ тревоги, которую сложно поймать за руку. Полиция может искать конкретного виновного, общество может требовать имени, газеты могут строить версии, но сам ужас в том, что у Фантомаса нет надежной формы. Он может быть кем угодно. Это не классический злодей, который сидит в логове и ждет разоблачения. Он просачивается в городскую жизнь, меняет роли, использует маски, превращает окружающую реальность в небезопасную декорацию. Полный вайб человека, который не просто нарушает правила, а отменяет саму уверенность в том, что правила вообще работают.
Отдельно стоит развести книжного Фантомаса и тот образ, который чаще вспоминают по кино. Синий Фантомас из фильмов с Жаном Маре и Луи де Фюнесом - это уже поздний кинообраз 1960-х, а не точное повторение книжного Фантомаса. Он яркий, узнаваемый, местами почти комический, с оттенком фантастического злодейства и экранной условности. Такой Фантомас проще считывается как персонаж приключенческого кино: маска, трюки, погони, эффектные планы, противостояние с героями. Он мемный, если говорить по-современному, потому что его легко представить в одном кадре.
В романах все жестче. Там Фантомас куда страшнее. Он не комический злодей с гаджетами, а почти неуловимый маньяк, способный быть кем угодно. Его сила не в синем лице и не в эффектной оболочке, а в том, что он постоянно ускользает от определения. Он не держится за одну биографию, одну роль, одну маску. Он как будто существует между личностями и поэтому пугает сильнее обычного убийцы. Обычного преступника можно описать, поймать, посадить в дело, превратить в понятный случай. Фантомас сопротивляется этому на базовом уровне. Он не случай, а сбой системы.
Поэтому искать у Фантомаса одного настоящего прототипа - занятие немного мимо кассы. В нем смешались сразу несколько слоев. Это и Арсен Люпен наоборот, и старые гении преступного мира, и городские страхи Парижа начала XX века, и образ безликого террориста или убийцы. Не конкретный человек, а концентрат страха эпохи. Такой персонаж появляется там, где общество уже привыкло к умным авантюристам, но одновременно боится, что за маской игры может оказаться не стильный вор, а пустой, жестокий и неуловимый разрушитель. Вот из этой смеси и рождается Фантомас - не портрет, а тень, в которой эпоха увидела собственную тревогу.