22 июня (продолжение)
Дверь в прихожей снова хлопнула — уже тяжело, резко, так, как открывают её люди, пришедшие не домой отдыхать, а лишь на несколько минут. Все вздрогнули.
Мать первой обернулась к коридору, и Рая увидела, как в её глазах вспыхнула отчаянная надежда.
В прихожей послышались быстрые шаги, скрип снятого ремня, глухой стук сапог о пол. Через секунду на пороге кухни появился отец. Он был в форме, будто и не уходил отдыхать после ночной службы. Только сейчас форма сидела на нём как-то иначе — жёстче, чужероднее. Лицо казалось серым от усталости, а возле глаз за одну ночь будто проступили новые резкие морщины. Фуражку он держал в руке. На мгновение в комнате стало совсем тихо. Шурка первым сорвался с места:
— Папа!
Мальчик бросился к нему, но отец не подхватил его на руки, как обычно. Он только быстро потрепал сына по голове и поднял взгляд на жену. Этого короткого взгляда хватило всем взрослым.
Мать медленно опустилась на стул, будто у неё вдруг ослабели ноги.
— Уже?.. — тихо спросила она.
Отец кивнул. Он подошёл к окну и на секунду замер, глядя на светлую гладь Невы. В открытые створки доносился шум города: трамвайный звон, далёкие голоса, скрип колёс по мостовой. Ленинград ещё жил обычным воскресеньем, но в этом привычном шуме уже чувствовалась тревога — словно сам воздух начал меняться.
— Немцы бомбили наши города ещё на рассвете, — негромко сказал он. — Подняли по тревоге весь округ. Связь идёт без остановки.
Рая никогда раньше не слышала у отца такого голоса. Он не повышал его, не говорил громче обычного, но в каждом слове чувствовалось напряжение, от которого внутри всё холодело. Кира молча сняла косынку и села у стены, не сводя глаз с отца.
— Это надолго? — спросила она.
Он ответил не сразу. Снял кобуру, аккуратно положил её на подоконник, медленно расстегнул ворот гимнастёрки.
— Никто пока не знает, — произнёс он наконец. — Все думали, что войны удастся избежать. Не удалось. Валька тихо подошла ближе и осторожно взяла его за руку.
— Папа, а немцы сюда не придут?
Отец посмотрел на младшую дочь, и лицо его впервые за всё время чуть смягчилось.
— Нет, малышка. Мы их не пустим.
Сказано это было спокойно, уверенно, так, будто иначе и быть не могло. Но Рая заметила, как мать отвернулась к окну и быстро прижала пальцы к губам.
Отец вдруг посмотрел на календарь, висевший на стене.
— Через два дня день рождения у нашей именинницы, — сказал он, пытаясь улыбнуться. Рая почувствовала, как к горлу неожиданно подступает ком.
Ещё утром ей казалось самым важным на свете получить шёлковые ленты и разрешение лечь спать попозже. Теперь всё это выглядело каким-то далёким и ненастоящим.
— Ничего праздновать не будем, да? — тихо спросила она.
Отец подошёл к ней.
— Почему не будем? — сказал он, положив тяжёлую ладонь ей на плечо. — День рождения есть день рождения. Война войной, а жизнь всё равно продолжается. Мать подняла на него глаза.
— Ты сам-то в это веришь?
Он помолчал несколько секунд.
— Сейчас все должны верить.
Из открытого окна потянуло прохладой от Невы. Где-то далеко над городом протяжно загудел заводской гудок, потом ещё один, и ещё. Звуки накатывали один за другим, тревожные, непривычные, будто огромный город пытался предупредить сам себя о надвигающейся беде.
Отец быстро взглянул на часы.
— Мне скоро уходить.
Эти слова ударили по комнате сильнее, чем сообщение по радио.
Шурка сразу вскочил:
— Я с тобой пойду!
— Никуда ты не пойдёшь, боец, — устало сказал отец и впервые за вечер слабо улыбнулся. — Твоя задача теперь — мать слушаться и сестёр беречь. Шурка нахмурился, стараясь выглядеть взрослым, и крепче сжал свой деревянный самолётик. Кира поднялась со стула:
— В магазине сказали, что могут начать выдавать карточки. Люди мешки с мукой тащат. Паника начинается.
— Паники не будет, — резко ответил отец. — В Ленинграде порядок был и будет. Но даже Рая услышала: сказал он это слишком быстро, словно убеждал не только их, но и самого себя. Мать подошла к буфету, достала стаканы и вдруг замерла с бутылкой молока в руках.
— Господи… Ещё вчера ведь всё было нормально…
Отец медленно посмотрел на неё.
— Вчера был мир.
Никто больше ничего не сказал.
Словно сам Ленинград ещё не знал, что вместе с этим июньским днём в его жизнь вошла долгая, страшная война.
Отец ушёл через двадцать минут.
Он надел фуражку, коротко обнял мать, потрепал по волосам Вальку, пожал Шурке плечо, словно взрослому мужчине, и задержался возле Раи.
— Ты у меня уже совсем большая, — тихо сказал он. — Помогай матери.
Рая только кивнула. Ей казалось, что если она сейчас заговорит, то обязательно расплачется. Дверь закрылась тяжело и глухо.
Ещё несколько секунд все продолжали стоять неподвижно, будто ещё надеялись услышать его шаги в коридоре или внезапный звонок, который вернёт этот день обратно — туда, где были только ленты, белые ночи и ожидание праздника. Но ничего не произошло.
За окном стоял долгий ленинградский день. Свет не тускнел, небо над Невой оставалось бледным, почти прозрачным, и от этого становилось ещё тревожнее. Казалось неправильным, что солнце продолжает светить так спокойно, когда весь мир уже изменился.
Мать первой нарушила молчание.
— Кира, сходи в кладовку, посмотри, сколько у нас крупы осталось. И муки тоже. Кира молча кивнула и ушла. Шурка всё ещё стоял посреди кухни с самолётиком в руке.
— Мам, а папа на войну ушёл? — спросил он наконец.
Мать медленно опустилась на стул.
— Папа на службу ушёл.
— Но война же теперь настоящая?
Никто не ответил.
Из открытого окна доносились голоса с набережной. Люди говорили громче обычного, торопливо, перебивая друг друга. Где-то далеко снова загудел трамвай. Скрипнули тормоза. Потом по улице быстро проехал грузовик, и в тишине квартиры этот звук показался особенно резким. Рая подошла к окну. Нева медленно текла под белёсым небом. Вода была почти стальной, только местами на поверхности вспыхивали длинные полосы света.
Ещё утром этот вид казался ей красивым и праздничным. Теперь город выглядел чужим.
Слишком тихим.
Слишком спокойным.
Будто Ленинград ещё не успел осознать, что война уже идёт.
Кира вернулась из кладовки с маленькой тетрадкой в руках.
— Я записала, что есть, — сказала она. — Немного муки, крупа, картошка… Если экономить…
Она не договорила. Мать взяла тетрадь и долго смотрела в неё, будто цифры могли что-то изменить.
— Завтра надо будет ещё купить, — тихо сказала она. — Если получится.
Потом вдруг подняла глаза на Раю.
— А ты чего стоишь? Иди переоденься. Платье испачкаешь.
Эти обычные слова прозвучали так неожиданно, что Рая чуть не заплакала снова. Всё вокруг рушилось, а мама говорила про платье, словно пыталась удержать остатки прежней жизни хотя бы такими мелочами. Рая молча ушла в комнату. Там всё ещё оставалось таким, каким было утром. На спинке стула висел школьный фартук, на подоконнике лежала раскрытая книга, а возле зеркала стояла коробочка с пуговицами и старыми лентами. Она медленно провела пальцами по белому воротничку праздничного платья.
Вдруг вспомнилось, как ещё вчера они с Валькой спорили, сколько свечек ставить на пирог и разрешит ли мама позвать соседских девочек. Всё это теперь казалось чем-то очень далёким, словно прошло уже много месяцев.
Из кухни донёсся голос Киры:
— По радио снова что-то говорят!
Рая быстро вернулась обратно.
Репродуктор хрипел и потрескивал. Мужской голос зачитывал сообщения о мобилизации, о призыве военнообязанных, о необходимости сохранять спокойствие. Мать слушала, крепко прижав ладонь к груди. Шурка сел прямо на пол возле стены и впервые за весь день отложил свой самолётик. Валька тихо дремала, положив голову Кире на колени.
А за окнами всё длился и длился этот странный ленинградский день, который никак не хотел заканчиваться.
И никто из них ещё не знал, что впереди будут сирены, голод, тёмные промёрзшие квартиры и бесконечные месяцы ожидания.
Пока что война только вошла в их дом.
Тихо.
Через голос репродуктора, тревожный взгляд матери и закрывшуюся за отцом дверь.
Продолжение следует…
Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение истории.