Мама моя была вне себя от счастья за меня.
— Катька, ну ты везучая! — щебетала она в трубку, когда мы пили чай по видеосвязи. — С таким мужиком — за каменной стеной! Гришенька такой заботливый, такой серьёзный. Я всем соседкам говорю: у меня дочь, как у Христа за пазухой.
Она не знала, что стена та давно рассыпалась на кирпичики. А мы просто приклеили красивые обои на гнилые доски. Она не знала, как мы живём на самом деле. Никто не знал. Даже я сама, кажется, пряталась от этого знания за пачкой куриных бедёр и тремя парами колготок по акции.
Гриша развернул подарок. Я всё поняла по его лицу за секунду до того, как он открыл рот. Это был тот самый момент истины, когда маска «обаятельного мужа» треснула, поползла и осыпалась на скатерть мелкими осколками.
Но я забегаю вперёд. Надо с самого начала. С того времени, когда я ещё верила в справедливость и «пополам».
---
Часть 1. До того, как я стала уборщицей в собственной жизни
Мы познакомились на курсах повышения квалификации в душном конференц-зале с пластиковыми стульями. Оба серьёзные, работающие, с прямыми спинами. Я — архитектор в проектном бюро, проектировала торговые центры и офисные паркинги. Он — руководитель отдела логистики на огромном складском комплексе.
Зарплаты были плюс-минус одинаковыми. У меня даже чуть больше, но кто ж тогда на это смотрел? Я смотрела на его родинку над губой, на то, как он поправляет волосы, и думала: «Вот оно. Взрослая любовь. Без дураков».
Полгода цветов, кино и съёмной двушки с соседями за стенкой, которые вечно сверлили. Потом штамп в паспорте — скромная роспись в загсе, без белого платья и лимузина. Жили по-взрослому чётко, по-немецки: расходы пополам, коммуналка пополам, отпуск пополам. Я даже завела отдельную тетрадку с табличкой. Делили всё, как в аптеке.
Я всегда рассчитывала только на себя. С детства привыкла: никто не придёт и не спасёт. К деньгам относилась спокойно, даже как-то пренебрежительно. Есть — хорошо, нет — перебьёмся, не в деньгах счастье. Гриша был из тех мужчин, которые нравятся всем, кроме той, кто с ними ночует под одним одеялом.
Жилистый, быстрый, с седой прядью в хвосте на затылке. Дома он превращался в существо. В махровый халат небесно-голубого цвета, из карманов которого вечно торчали чекушки из супермаркета, салфетки с заправки и прокисшая мелочь, которая выпадала, когда я стирала.
— Гриша, ну почему у тебя в карманах помойка? — спрашивала я, вытряхивая гору фантиков.
— Это стратегические запасы, — усмехался он, целуя меня в макушку.
Родинка над верхней губой делала его лицо запоминающимся. Почти красивым. Очень харизматичным. Когда он улыбался, продавщицы в магазине начинали нервно поправлять волосы, а коллеги по работе звали его на корпоративы.
«Обаятельный, — думала я тогда, сидя на кухне и глядя, как он рассказывает анекдот моей маме. — Люди от него тают. Как мороженое в жару».
---
Часть 2. Кредиты, монеты и куриные бедра
Через два года семейной жизни я начала замечать странную закономерность. Гриша резко разлюбил старое доброе «пополам». Сначала взял кредит на новую машину. Старой было всего три года, она заводилась с пол-оборота и пахла кожей. Но друзья на работе купили новые, и он не мог отставать.
— Кать, ну пойми, — уговаривал он меня, разложив на столе бумажки с процентами. — Это не просто машина. Это статус. На переговорах с клиентами на старой тачке — это уже проигрыш.
Клиентов у него, правда, не было — он работал с внутренними поставками. Но я промолчала.
Потом был айфон. Последняя модель, с тремя камерами. Тоже в кредит. Потом — кроссовки «Найк» за восемнадцать тысяч, хотя на ногах у него прекрасно сидели китайские кеды за две.
Я молчала. Ну хочет человек — пусть. У каждого свои тараканы. Но его доля в общем котле таяла, как лёд на солнце в марте. Продукты — я. Коммуналка — две трети я. Моя зарплата уходила в чёрную дыру под названием «семейный бюджет», а его — на проценты по кредитам и красивые игрушки.
— Котя, ну потерпи! — Гриша разводил руками, глядя на меня честными глазами. — Выплачу кредиты — снова ракета, а не муж. Будем вкладываться пополам, я тебе клянусь! Вот увидишь, через полгода мы будем как швейцарские часы.
Я верила. Потому что любовь — это вообще-то про доверие, да? А если ты не веришь мужу, то зачем вы вообще вместе?
Потом появился фитнес. Абонемент в элитный клуб с бассейном и смузи-баром. Стоил он как мои продукты на месяц, но Гриша уверял, что это инвестиция в здоровье.
— Ты хочешь, чтобы я рано умер? — спрашивал он, надевая новые кроссовки. — Или чтобы у меня был инфаркт в сорок?
— Хочу, чтобы мы поужинали вместе, — тихо отвечала я.
Он не слышал.
А главное — монеты. Нумизматика. Это началось незаметно — с одной маленькой коробочки, которую он принёс с почты. Гриша заказывал их в интернете, раскладывал в бархатные кляссеры, сидел на форумах до двух ночи, споря с другими коллекционерами о цене юбилейного рубля 1987 года.
А потом подносил мне очередную медяшку или серебряшку в пластиковом футляре с горящими глазами.
— Это не трата, Катя, — он поглаживал пластик, как котёнка. — Это вклад в наше будущее! Через два года цена вырастет в два раза. Это же лучше, чем держать деньги в банке под проценты!
— Гриш, у нас нет денег, чтобы держать в банке, — напоминала я. — У нас есть моя зарплата и твои кредиты.
— В том-то и дело! — оживлялся он. — Монеты — это спасение от инфляции! Ты просто не разбираешься в инвестициях, Кать. Это мужское.
Я не разбиралась. Я в этот момент покупала в супермаркете не куриное филе, а куриные спины. Потому что бедра уже были мне не по карману. Колготки — три пары по акции, цвет «графит» и «беж», потому что чёрные дороже. Себе. На ужин — пакетированный суп «Доширак» с привкусом химии, когда до зарплаты оставалось три дня, а в кошельке шуршали две мятые тысячерублёвки.
Гриша в тот же вечер вскрывал посылку ножницами. Доставал монету специальным пинцетом, чтобы не оставить отпечатков. Протирал замшевой тряпочкой. Любовался на свет. Клал в футляр. И шёл хвастаться на форум.
Я стирала его халат — тот самый, голубой, пушистый, который я подарила ему на первое совместное Рождество. Находила в карманах чеки из интернет-магазинов. Суммы были такие, что у меня останавливалось сердце. Разгладила однажды чек... и положила обратно. Не потому что испугалась. Потому что поняла: если я сейчас начну этот разговор, мне придётся признать, что я дура.
Однажды вечером я не выдержала.
— Гриш, я всё. Коммуналку я заплатила. За свет и интернет тоже. На продукты у меня осталось четыреста тридцать рублей. — Я стояла у плиты, помешивая гречку. — В холодильнике лук, гречка и три яйца. Готовь сам. Я не могу больше.
Я сказала это спокойно. Без крика. Просто факт. Как отчёт в бухгалтерии.
Он сидел на диване, листая ленту в телефоне. Поднял голову. Посмотрел на меня так, будто я плюнула в икону. Моргнул. Сложил телефон в карман халата.
— Понятно, — сказал он ледяным голосом. — Всё с тобой понятно.
И ушёл в спальню.
Не хлопнул дверью, нет. Гриша был выше этого. Он закрыл её тихо, с таким высокомерным достоинством человека, которого «не понимают» и «не ценят». Человека, который ждал от жизни другого, а получил жену с её гречкой и обидами.
Я стояла у плиты одна. Потом выключила газ. Села на табуретку. Заплакала в кухонное полотенце, чтобы не было слышно.
На следующий день он не разговаривал со мной. Ходил мимо, как сквозь стекло. На третий день — тоже. А на четвёртый — заговорил. Как ни в чём не бывало. Спросил, что на ужин.
— Кать, а суп сегодня будешь варить? А то я с работы голодный, как волк.
С работы. Он был на больничном. Сидел дома и смотрел сериалы.
Но я обрадовалась. Потому что молчание хуже любых слов. Я ответила: «Да, Гриш, сварю». И сварила.
Это был его метод. Обидеться — замолчать — переждать — сделать вид, что ничего не было. И так по кругу.
---
Часть 3. «Ты как там?»
Когда он потерял работу, я не удивилась. Склад закрыли, собственники продали землю под жилой комплекс, всех сотрудников распустили с выплатой двух окладов.
— Кать, ну наконец-то! — Гриша даже обрадовался, когда пришёл с коробкой личных вещей. — Этот склад был помойкой! Я там задыхался. Теперь найду что-то нормальное, с перспективой. Может, даже в офис пойду, белую рубашку буду носить.
Ему выплатили три оклада. Три! Почти двести тысяч рублей. Я тогда подумала: «Слава богу, передохнём немного. Я подработку брошу, высплюсь хоть в выходные».
Наивная.
Двести тысяч растаяли за два месяца. Гриша ходил на собеседования — точнее, он просто пролистывал вакансии на телефоне, лежа на диване. То зарплата не та («Кать, ну тридцать тысяч — это же унизительно! Я руководитель!»), то ехать далеко («Мне через весь город? У меня времени нет на это»), то график не тот («С восьми утра? Ты серьёзно? Кто вообще встаёт в такую рань?»)
Месяц, второй, третий, четвёртый... Полгода. Год.
Фитнес он не бросил. Конечно нет. Абонемент был оплачен на год вперёд — он купил его ещё до увольнения, когда у него были деньги. «Жалко бросать, Кать, я же заплатил! Если не ходить, деньги на ветер».
Фитнес-браслет купил новый — как же без него? Он же должен отслеживать пульс и качество сна. Монеты продолжали приезжать в коробках. На почту ходил он сам — торжественно, как на парад. Возвращался с победным видом, нёс коробочку в комнату, распаковывал при свечах.
Утром он делал себе смузи из шпината, киви и авокадо в блендере. Шпинат покупал — кстати — тоже я.
— Это же полезно, Кать! — оправдывался он, когда я смотрела на чек. — Здоровье важнее денег.
А я в это время варила суп из куриных костей с дешёвой лапшой. Кость — это вам не шутка, её можно два раза заварить. Первый бульон — на суп, второй — на подливку. А мясо, если повезёт, останется на бутерброд.
Я устроилась на подработку упаковщицей на склад на другом конце города. По субботам и воскресеньям. Вставала в 5 утра, ехала на двух автобусах с пересадкой на замерзшей остановке. Смена до восьми вечера: коробки, скотч, упаковочная лента, стикеры, маркировка. Руки после смены гудели, ладони покрылись жёсткими полосами от скотча и мозолями от картона.
Куртку свою я носила третий сезон. Пуховик, когда-то красивый, тёмно-синий. На локтях ткань истончилась до дыр, подкладка вылезала, молния заедала. Я заклеивала дыры с внутренней стороны лейкопластырем.
Коллеги по складу смотрели на меня с жалостью.
— Кать, ты бы новую купила, — сказала однажды Света, напарница. — А то как бомжиха ходишь.
— Куплю, — улыбнулась я. — Потом.
«Потом» не наступало.
Мама звонила каждое воскресенье. Это был ритуал. Я чистила картошку или гладила Гришины рубашки, а в телефоне загорался её портрет — улыбающаяся, на фоне пионов.
— Ну как вы там, мои хорошие? — голос её мурлыкал от счастья и гордости. — Гришенька вчера звонил! Такой милый, спросил про моё давление. Представляешь? Заботливый какой.
— Всё отлично, мам.
— А на работе у него как?
— Нормально. Ищет. Рынок сейчас сложный, мам.
— Ну ничего, ничего, найдёт. Он мужик толковый. Кать, ну правда везёт тебе. Мужик — золото. Вон у Верки муж пьёт каждый день. А у Светки муж в запое третью неделю. А твой — вон какой. И фитнес, и заботливый. Ты смотри, цени его, не пили. Мужики этого не любят.
Я молчала. Смотрела на свои руки с мозолями и впивалась ногтями в ладонь, чтобы не закричать.
Потому что врать я уже научилась виртуозно. Как профессиональный актёр. Переключала голос на «радостный» режим и выдавала нужную интонацию. Всё хорошо, мама. Всё отлично. Не переживай.
Стыдно было не за него. Стыдно было за себя. За то, что терплю. За то, что вру. За то, что взрослая баба с инженерным образованием сидит и боится сказать правду собственной матери.
Я покупала себе подарки на Новый год и день рождения. Сама заходила в интернет-магазин, выбирала недорогой свитер или крем для лица. Заворачивала в подарочную бумагу — аккуратно, с бантиком. Сама подписывала открытку: «С любовью, твой Гриша». Клала под ёлку.
На корпоративе коллеги восхищались:
— Кать, смотри, какие часы тебе муж подарил! Огонь!
— Да, повезло мне, — улыбалась я.
Часы. Которые я оплатила сменой на складе в прошлое воскресенье.
Подарки его друзьям я тоже подписывала от нас двоих. На день рождения Димы — набор виски и хрустальные стопки. От Гриши и Кати. Свете на юбилей — сертификат в спа-салон. От Гриши и Кати.
Чтобы никто не догадался. Чтобы все думали, что он тоже выбирал. Что он тоже платил. Что у нас нормальная, дружная, счастливая семья.
Гриша даже не знал, сколько стоят эти подарки. Один раз спросил:
— А чего ты Диме подарила?
— Виски, как договаривались.
— А, ну хорошо, — и ушёл в комнату листать форум нумизматов.
---
Часть 4. Ремень для императора
Накануне дня рождения Гриша подошёл ко мне серьёзный, как министр финансов на совещании в Кремле. Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди.
— Слушай, Кать. Я хочу, чтобы ты меня услышала, — он даже не смотрел на меня, смотрел в окно, на заснеженные деревья. — Мне не нужна эта дешёвая ерунда. Не надо мне носков, не надо пены для бритья и дешёвых ремней. Поняла?
— Поняла, — кивнула я. — А что тебе нужно?
— Приличный подарок, Катя. Нормальный. Такой, чтобы не стыдно было перед людьми. Ты же понимаешь. Придут мои друзья. Ты уж постарайся. И не позорь меня, пожалуйста.
Он развернулся и ушёл. Даже спасибо не сказал за то, что я вообще думаю о его подарке.
Я купила ему ремень. Добротная кожа, тёмно-коричневая, хорошая металлическая пряжка без лишних украшательств. Не «Hermès», конечно, и не «Armani». Но нормальный. За четыре тысячи рублей. Больше я не могла себе позволить.
Впервые за все годы совместной жизни я не мучилась выбором. Не ходила по десяти магазинам, не перебирала варианты, не думала «а что бы ему точно понравилось, чтобы я угодила». Купила первое, что показалось подходящим. И поехала домой.
В автобусе я смотрела в грязное окно и чувствовала пустоту. Равнодушие. Мне было всё равно, понравится ему ремень или нет. Раньше меня бы трясло от страха «а вдруг не то». А сейчас — плевать.
Это пугало меня саму.
На складе в обеденный переряд Света, моя напарница, жевала бутерброд с сыром и рассказывала про своего бывшего мужа.
— Он, Катька, тоже "временно" не работал. Год, блин, временно. А я как дура — на двух работах горбатилась. А потом случайно нашла кредитку на своё имя. Ты представляешь? Он оформил на меня кредит без моего ведома! На новую машину! — Света разнервничалась, отложила бутерброд. — Три года я выплачивала, Кать. Три года! А он монетки свои коллекционировал и в фитнес ходил.
У меня в груди похолодело. Я вспомнила свои чеки. Свои кредитки. Пин-код, который знал Гриша — «на всякий случай, для удобства». Я мысленно пробежалась по выпискам за последние месяцы.
— Нет, — сказала я вслух. — Гриша не такой.
— Ага, — Света хмыкнула и откусила бутерброд. — Все они "не такие". Пока не проверишь.
Я проверила в тот же вечер. Зашла в интернет-банк. Полистала историю операций. Всё было чисто. Ну, почти всё. Несколько переводов в интернет-магазины. Но это же для дома, наверное. Для общих целей.
Я закрыла приложение и сказала себе: «Не выдумывай».
---
Часть 5. Чёртов день рождения
Гости собрались к восьми вечера. Трое его друзей с жёнами. Шумные, весёлые, пахнущие дорогим парфюмом и деньгами. Принесли вино в пакетах с логотипами, шоколадные конфеты в железных коробках.
Гриша встречал их в прихожей. Он был в новой рубашке — я купила её месяц назад в магазине стоковых вещей, с маленьким пятнышком на манжете, которое я отбелила. В его глазах горел свет, он обнимал всех, целовал в щёку, жал руки.
Обаятельный. Душа компании. Центр вселенной.
Я готовила с шести утра. Съездила на рынок — купила мясо, свежую зелень, сыр для нарезки, оливки, маринованные огурцы. Тащила тяжёлые сумки на себе, потому что Гриша «с утра неважно себя чувствовал, надо полежать».
Нарезала оливье. Салат с крабовыми палочками. Сельдь под шубой. Мясо замариновала. Пирог с яблоками испекла — по маминому рецепту, с корицей.
Посреди этого ада, когда я стояла у плиты и помешивала соус, пришло уведомление из банка.
«Списание в интернет-магазине CoinsMarket: 11 450 рублей. Карта **** 4321».
Моя карта. Мои деньги. Которые я заработала на складе, стоя по субботам у конвейера, заклеивая коробки скотчем.
Я посмотрела на экран. Поставила кастрюлю на выключенную конфорку. Убрала телефон в карман фартука.
И продолжила резать огурцы.
Руки не дрожали. Это было странно. Должны были дрожать. Должна была кипеть во мне ярость. А была тишина. Такая холодная, вымороженная пустота, в которой не осталось места для любви или ненависти.
Только решение.
Вечером гости сели за стол. Я выставила закуски, разлила вино. Гриша произнёс тост:
— За друзей! За тех, кто в трудную минуту рядом. А остальное — ерунда, деньги не главное.
Друзья засмеялись. Кто-то похлопал его по плечу. Жена Димы, толстая добрая Лена, сказала:
— Гриш, вы с Катей такие молодцы. Столько лет вместе и так любите друг друга. Завидуем.
Гриша раздарил подарки. Друзья вручили ему дорогое вино (бутылка за пять тысяч), книгу про мотоциклы, набор шампуров из кованого металла. Он радовался как ребёнок, обнимал всех, благодарил сбивчиво и искренне.
Потом очередь дошла до меня.
— Катюха, давай! — он протянул руку. В его глазах был интерес и лёгкое презрение — мол, посмотрим, что ты там наскребла.
Я протянула коробку. Завёрнутую в серебристую бумагу с бантиком. Я завязала бантик утром, пока он спал.
Гриша развернул. Секунда. Другая. Он мял ремень пальцами, вертел, рассматривал пряжку. Губы его дёрнулись вниз — он быстро сжал их в улыбку. Для гостей. Для маски.
— Спасибо, Кать, — голос стал тусклым, плоским, каким он говорил, когда я приносила не тот сыр или забывала купить его любимый йогурт. — Но ты же знаешь... Я такое не ношу.
И тут он встал. Торжественно, как фокусник, достающий кролика из шляпы. Подошёл к шкафу в прихожей. Порылся. Достал маленькую бархатную коробочку.
— А вот это, — он обвёл гостей победным, сияющим взглядом, — я себе подарил. Сам. На свои деньги. Потому что жена, видите ли, не может себе позволить приличный подарок.
Коробочка открылась с тихим щелчком. Там лежала монета. Серебряная, блестящая, в пластиковом герметичном футляре. Та самая. Которая стоила 11 450 рублей. Купленная сегодня утром. На мою карту.
Пока я резала огурцы.
Друг Дима неловко засмеялся. Кто-то кашлянул. Жена Димы, Лена, схватила бокал с вином и сделала большой глоток, лишь бы опустить глаза.
Гриша крутил монету в пальцах, довольно улыбаясь. Не замечая моего лица.
А я сидела и смотрела на эту монету. На свет, отражающийся от пластика. И вдруг внутри меня что-то щёлкнуло. Как выключатель. Как спусковой крючок.
Свет в душе погас.
Я положила вилку на тарелку. Тихо. Аккуратно. Металл звякнул о фарфор.
Все замолчали.
— Григорий, — сказала я. Голос был чужой. Спокойный. Ледяной. — Эту монету ты купил сегодня в 11:47 утра. В интернет-магазине CoinsMarket. С моей банковской карты. Мне пришло уведомление, пока я готовила ваш салат.
Он замер. Монета перестала вращаться в пальцах.
— Кать, ну при чём тут... Не начинай, пожалуйста. При людях неудобно.
— При людях, Гриша. Обязательно при людях, — я говорила ровно, как диктор на радио, как учительница в школе. — Потому что при всех ты только что сказал, что жена «не может себе позволить». Могу, Гриша. Я уже давно всё могу. А вот ты...
Я встала. Поправила джинсы, которые протёрлись между ног.
— Ты, дорогой, не работаешь год и четыре месяца. Квартиру оплачиваю я. Коммуналку оплачиваю я. Продукты покупаю я. Кредиты твои я не оплачиваю, потому что, слава богу, не дура, но всё остальное — моё.
Я вытянула руки вперёд, ладонями вверх.
— Вот. Видите мозоли? Это не маникюр, девочки. Это скотч. Упаковочная лента. Коробки. По субботам и воскресеньям я работаю упаковщицей на складе за восемнадцать тысяч в месяц. Чтобы Гриша ходил в фитнес и покупал монеты.
Лена выронила бокал. Вино пролилось на скатерть — огромное бордовое пятно. Никто не бросился вытирать.
Я повернулась к гостям. Села обратно на стул. Посмотрела каждому в глаза.
— А знаете, что смешного? — я усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Те подарки, что вы получили на дни рождения от «Гриши и Кати» — это от меня. Только от меня. Гриша даже не знал, что вы дарите ему вино. И часы, которые якобы он мне подарил на Новый год — я себе сама подарила. Сама купила, сама завернула, сама подписала.
Гриша побелел. Лицо его стало серым, как старая простыня. Губы задрожали. Я впервые видела, как он теряет контроль. Как рушится его корона.
— Ты... ты что, серьёзно? — прошептал он. Его голос дрожал. — Ты при всех такое говоришь?
— При всех, — кивнула я. — Потому что при всех ты только что назвал меня нищей. При всех ты сделал вид, что я неспособна купить нормальный подарок. Я купила. Я купила тебе ремень. Хороший. Ты его не заслужил, но я купила.
Он вскочил. Стул упал с грохотом.
— Ты психопатка! Ты больная!
— Возможно, — я пожала плечами. — Но больная, которая тянет на себе весь дом. А ты, Гриша, здоровый и красивый. Иди работай.
Я взяла со стола свой бокал, допила вино. Встала.
— Кто хочет чаю с пирогом? Пирог яблочный. Я пекла. Сама.
И пошла на кухню.
За моей спиной было молчание. Абсолютное. Как в склепе.
Никто не пошёл за мной.
---
Финал. Что осталось после фейерверка
К весне моя жизнь превратилась в пепелище. И знаете что?
Дышать стало легче.
Гриша уехал к маме на следующий же день после дня рождения. Собрал вещи в два больших чемодана. Монеты аккуратно переложил ватой, разложил по коробочкам — в этом он был профессионал. Отнёс на почту, отправил себе в другой город. Часть монет потом продал, чтобы закрыть кредит за телефон.
Устроился логистом. Не туда, куда хотел, конечно. Не в топ-компанию с зарплатой в сто тысяч. В маленькую фирму на окраине, за сорок. Но устроился.
Общим знакомым он рассказывал разное. Сначала: «Она сорвалась на ровном месте, не знаю, что на неё нашло». Потом: «У неё истерика, ей нужен психиатр, она при всех устроила скандал». Потом, когда дошли подробности про подработку и куртку в дырах, замолчал.
Мы развелись тихо. Через суд. Без драк, без дележа квартиры (квартира была съёмная), без истерик. При разводе он сидел с каменным лицом и даже не смотрел на меня. Мне не было больно. Это самое странное.
Я сняла однушку на соседней улице. Маленькую, с кривыми стенами и старым холодильником, который шумел как трактор. Подработку бросила. Моей основной зарплаты хватало, когда я платила только за себя. По выходным спала до обеда — впервые за два года. Потом гуляла одна по городу. Покупала кофе в бумажном стаканчике и просто шла без цели.
Мозоли на ладонях зажили. Остались только светлые рубцы — память, которую не смоешь.
Мама не звонила.
Обиделась. Не на Гришу — странное дело. Она вообще не очень винила его. «Он же мужик, он слабый, ему нужна поддержка». Она обиделась на меня. За то, что я врала ей годами.
— Как ты могла? — спросила она один раз в телефонном разговоре, который длился три минуты. — Каждый раз я спрашивала: «Как у вас?» И каждый раз ты мне врала в лицо. Я же мать, Катя!
— Я знаю, мама. Прости.
— Зачем ты это делала?
Я не знала, что ответить. Молчала в трубку. Мама вздохнула и положила трубку.
С тех пор прошло три месяца. Она не звонила. Я не звонила. Наверное, ей нужно время. Мне — тоже.
Самое странное — я не жалею о том вечере. Вообще ни капли. Я не жалею, что сказала всё при гостях. Не жалею, что уничтожила его репутацию в глазах друзей. Я сделала это не из мести. Я сделала это потому что не могла больше выносить ложь.
Я жалею о другом. О том, что целый год покупала подарки за двоих. Подписывала открытки за двоих. Улыбалась за двоих. Врала за двоих. Выстроила такой красивый, прочный, сияющий фасад с колоннами и лепниной... а потом сама же его и снесла.
При гостях. В его день рождения.
И это было лучшее, что я сделала в своей жизни.
---
Эпилог. Одна дома
Сегодня суббота. Я проснулась в десять утра — сама, без будильника. Сварила кофе в турке — турецкий, с кардамоном, который я люблю, а Гриша ненавидел. Села на подоконник, поджав ноги.
За окном весна. Снег почти сошёл, остались только грязные кучки вдоль дорог. Воробьи орут как сумасшедшие.
Я смотрю на свои руки. Мозолей почти не видно. Рубцы зажили. Я купила себе новую куртку в прошлую пятницу — пуховик, длинный, тёмно-зелёный. Красивый. Дорогой. Я ходила по магазину и выбирала его полтора часа. Не потому что боялась ошибиться. Потому что хотела себе. Только себе.
Телефон молчит. Никто не напишет: «Кать, а что на ужин?» Никто не спросит: «А где моя рубашка?»
Тишина.
Раньше я боялась тишины. Теперь я учусь с ней жить.
И знаете что? У меня получается.