Эта тема всплывает чаще всего в середине работы с тревогой, ТДО, депрессией. Когда человек уже набирает достаточно ресурса, чтобы рассказать то, о чём раньше не говорил никому, потому что не знал, что это можно называть, и не подозревал, что это вообще достойно отдельного разговора.
И говорится это обычно мимоходом, как фоновое уточнение к какой-то другой истории - «ну, мама ещё со мной, конечно, всем делилась с детства», - и в этом «ну, конечно» уже всё сказано, потому что для неё это норма, для неё это часть пейзажа, для неё иначе быть не могло, и я в эту минуту тихо отмечаю, что вот мы и подошли к одному из самых тяжёлых и самых неназываемых видов детской травмы, который не оставляет синяков и не попадает в полицейские протоколы, но который определяет всю взрослую жизнь человека с такой точностью, какую не дают многие куда более очевидные формы насилия.
Метафора "эмоционального унитаза" предложена одной из моих учениц в процессе работы. Так как она максимально емко описывает то, что происходит с ребенком, мы забираем ее в разбор.
Автор: Екатерина Тур, врач, психотерапевт, специалист по травмирующему детскому опыту
Мы говорим сегодня о парентификации - о ситуации, в которой родитель, не справляющийся со своей внутренней жизнью, начинает использовать ребёнка как контейнер для собственных чувств, как слушателя, как утешителя, как свидетеля, как маленького психотерапевта, и делает это часто не из жестокости, а из той специфической родительской беспомощности, которая в нашей культуре традиционно остаётся незамеченной, потому что мать, рассказывающая шестилетней дочери про то, как её обижает муж, плачущая на её кровати ночами, делящаяся с ней подробностями отцовских измен или собственной депрессии, выглядит со стороны как «близкая мама», как «откровенная мама», как «мама, которая ничего не скрывает», тогда как на самом деле она производит над дочерью операцию, последствия которой будут разворачиваться следующие тридцать или сорок лет в виде той самой невозможности построить близкие отношения, в виде хронической эмоциональной перегруженности, в виде странного, никогда не прекращающегося ощущения, что весь мир чего-то от тебя хочет, и ты обязана это дать, потому что иначе тебя не будет.
Как это устроено внутри
Ребёнок устроен таким образом, что ему жизненно необходима родительская фигура, на которую он может опереться, в чьих руках он может довериться, в чьём присутствии он может расслабиться и заниматься своим главным делом - расти, играть, познавать мир, проверять свои границы, ошибаться, обижаться, радоваться, бояться, и в каждой из этих внутренних работ опираться на то, что взрослый рядом устойчив, спокоен, выдерживает любую его реакцию и не разваливается от его чувств, потому что только в таком пространстве психика ребёнка может сформировать те внутренние структуры, которые во взрослой жизни мы называем «опора», «уверенность в себе», «здоровая привязанность», «способность к саморегуляции», и без которых человек обречён всю жизнь искать снаружи то, чего не получил внутри. Если же родитель сам нестабилен, сам тонет в собственных переживаниях, сам нуждается в утешении и поддержке, и при этом не имеет ни ресурса, ни культуры обратиться за этим к взрослым - к супругу, к подруге, к терапевту, к священнику, к собственной матери, - то его потребность в эмоциональной разгрузке никуда не девается, и она находит самый доступный объект в доме, объект, который не уйдёт, не возразит, не предъявит счёт и будет слушать столько, сколько нужно, потому что у этого объекта нет выбора, потому что этот объект полностью зависит от того, кто его сейчас грузит, и зависит на уровне выживания.
Этим объектом становится ребёнок, и происходит это не обязательно так, как мы привыкли представлять себе насилие - не в форме ора и побоев, а в форме интимности, которая на первый взгляд выглядит как близость, как доверие, как «мы с тобой подруги», тогда как на самом деле это переворот, при котором мать, обязанная давать защиту и опору, начинает её брать, и ребёнок, обязанный получать защиту и опору, начинает её давать. Этот переворот никогда не объявляется явно, никто не говорит маленькой девочке «теперь ты будешь моим психотерапевтом», но обстоятельства складываются так, что иначе нельзя: мама плачет вечерами, мама жалуется на отца, мама делится подробностями своих отношений, мама ждёт от ребёнка реакции, понимания, утешения, мама говорит «только тебе могу рассказать, ты у меня самая взрослая», и в эту минуту ребёнок, у которого ещё формируется собственная личность, получает должность, которую он не выбирал и для которой у него нет ни инструментов, ни возраста, ни внутренних ресурсов.
Что ребёнок переживает на самом деле
Снаружи это часто выглядит почти трогательно - маленькая девочка серьёзно слушает маму, держит её руку, говорит «не плачь, всё будет хорошо», и взрослые умиляются и говорят «какая у тебя умная, какая чуткая, как взрослая», не подозревая, что эта чуткость и эта взрослость покупаются такой ценой, которой ни один ребёнок не должен платить за пребывание в собственной семье. Изнутри же эта ситуация переживается совсем иначе, и я постараюсь сейчас описать то, что женщины, прошедшие через парентификацию, рассказывают мне в кабинете, потому что без понимания изнанки не получится понять, почему это калечит так глубоко.
Первое, что переживает ребёнок в этой роли, - это ужас, тот самый базовый, обжигающий, неприглушаемый ужас, который возникает у любого живого существа, когда оно видит, что его источник жизни нестабилен, что та, от кого зависит его выживание, разваливается на глазах. Шестилетний ребёнок, который смотрит на плачущую маму, не имеет внутри инструмента для того, чтобы понять, что взрослый человек имеет право плакать, что это пройдёт, что мама справится. Для него мама - это весь мир, и если мир тонет, то тонет он сам, и единственное, что он может сделать, чтобы выжить, - это попытаться спасти маму, потому что без неё его не будет. Ребёнок не способен в этом возрасте отделить мамину судьбу от своей, он буквально, на нейробиологическом уровне, переживает её крушение как своё, и его маленькое тело залить кортизолом так, как оно никогда больше не зальётся за всю последующую жизнь, потому что острая угроза существованию запускает реакцию, которая в норме нужна для встречи с тигром, а не для общения с собственной матерью.
Второе - это сжатие собственной жизни до невидимой точки, потому что в пространстве, где мама всё время чем-то переполнена, для ребёнка не остаётся места, и он быстро усваивает, что предъявлять свои потребности, свои чувства, свои детские горести - бессмысленно и опасно, потому что мама и так на пределе, мама и так не справляется, мама и так может рухнуть, и если он сейчас придёт со своей разбитой коленкой или с обидой на одноклассников, он подкосит её окончательно. И тогда ребёнок учится молчать о себе, учится откладывать свои чувства, учится прятать слёзы, учится не нуждаться, учится быть удобным, учится быть незаметным, учится быть тем самым «уже взрослым» ребёнком, которого хвалят соседи и который к восемнадцати годам приходит к жизни без малейшего представления о том, чего он хочет, что чувствует, кто он вообще такой, потому что вся его внутренняя территория тридцать лет была занята обслуживанием материнской.
Третье - это гнев, который негде разместить, и который поэтому уходит вовнутрь и осаждается в теле, в характере, в позже разворачивающейся аутоагрессии, потому что нормальный ребёнок, столкнувшийся с тем, что его используют, естественным образом злится, но в случае парентифицированного ребёнка эта злость направлена на того, кто одновременно является единственной возможностью выжить, и она блокируется на корню, она не имеет права быть, она преступна, она кощунственна, и ребёнок не может позволить себе её даже почувствовать, не то что выразить. И тогда этот гнев находит другие пути - превращается в депрессию, в самокритику, в пищевые нарушения, в хронические соматические заболевания, в ту самую общую тяжесть жизни, с которой человек выходит во взрослый мир и потом долго не понимает, откуда у него столько внутренней тёмной воды.
Четвёртое - это деформация самой способности любить, потому что у этого ребёнка с самого начала любовь была сцеплена с долгом, с обязанностью спасать, с необходимостью обслуживать, и он не умеет любить иначе, и во взрослой жизни выбирает партнёров, которым нужно спасение, потому что без задачи спасать он не знает, как находиться в близости, и попадает в отношения, в которых снова становится тем самым обслуживающим персоналом, только теперь не у мамы, а у мужа, и недоумевает, почему его жизнь снова устроена как работа на ставке, на которую его никто не нанимал.
Особый удар по дочерям
Хотя парентификация может случиться и с сыновьями, и я работала с мужчинами, выросшими в этой роли, культурный сценарий устроен так, что главный удар приходится по дочерям, потому что в нашей культуре женщина с детства считывается как существо, обязанное чувствовать, понимать, утешать, эмоционально работать, и в системе, где мать живёт без поддержки мужа, без подруг, без терапевта, без церкви, без какой-либо инфраструктуры обработки её внутренней жизни, эта мать почти неизбежно поворачивается к дочери и начинает использовать её как личного консультанта, как ту самую жилетку, в которую можно всё излить, и эта дочь к десяти годам знает про мамины отношения с папой больше, чем знает про неё психотерапевт, которого мама не посещает, потому что «зачем мне платить, когда у меня есть ты».
Я слышу эту фразу - «у меня есть ты» - в разных вариациях постоянно, и каждый раз она режет меня сильнее, чем самые жёсткие истории про побои, потому что в этой фразе зашита та самая подмена, при которой ребёнок назначается единственной опорой взрослого, и при которой эта роль преподносится ему как привилегия, как знак особого доверия, как избранность, тогда как на самом деле это ярмо, которое сядет на его шею и будет давить всю последующую жизнь, в том числе в форме той самой невозможности отойти от стареющей мамы, потому что «у неё же кроме меня никого нет», и это правда, у неё действительно нет никого, потому что она тридцать лет назад решила, что ей и не нужно никого, кроме дочери, и теперь дочь не имеет права жить свою жизнь, потому что мамина зависимость стала её пожизненным контрактом.
Эти дочери приходят ко мне в тридцать пять, в сорок два, в пятьдесят, и говорят примерно одно и то же: «я очень устала, я не понимаю, чего я хочу, я живу как будто не свою жизнь, у меня нет сил, мне всё время кто-то что-то должен от меня, и я не могу никому отказать». Они приходят с симптомами выгорания, с депрессией, с хронической усталостью, с гинекологическими проблемами, с тревогой, с разрушающимися браками, с детьми, к которым они не могут дотянуться, потому что вся их внутренняя ёмкость занята обслуживанием той самой матери, которая давно перестала быть в трудной ситуации, но привычку грузить дочь не оставила, потому что эта привычка ей удобна, она годами работает, и зачем что-то менять, если работает.
Голос матери, который остаётся внутри
Самое разрушительное в этой истории - не то, что мама делала с ребёнком тогда, в детстве, а то, что после многих лет регулярного обслуживания материнских чувств в психике дочери формируется внутренняя структура, в которой мамин голос больше не нуждается в самой маме, он становится автономным, постоянно действующим механизмом, который продолжает работать круглосуточно, даже когда мама далеко, даже когда мама умерла, и который сводится к одной базовой установке: «другому плохо - значит, ты должна». Эта установка управляет дочерью на бессознательном уровне всю взрослую жизнь, и она проявляется в тысяче мелких сценариев: подруга жалуется на мужа - надо немедленно бросить свои дела и слушать; начальник в плохом настроении - надо подстроиться, угадать, что ему нужно, и сделать это до того, как он попросит; муж пришёл уставший - надо обеспечить ему покой, даже если самой плохо; ребёнок капризничает - надо выдержать, понять, утешить, не злиться, потому что злиться нельзя, мама в детстве запретила; коллега хочет поговорить о своих сложностях - надо отложить обед и слушать, потому что отказать - значит подвести.
И женщина действует по этому протоколу годами, и сама себя считает «хорошим, добрым, отзывчивым человеком», и общество её таковой считает, и подруги её хвалят, и муж её ценит за то, что она «всегда выслушает», и нигде в этой системе нет точки, в которой кто-нибудь сказал бы ей: ты сейчас не помогаешь, ты сейчас обслуживаешь, и обслуживаешь автоматически, потому что в детстве тебя приучили считать это нормой, и ты до сих пор не знаешь, что у тебя есть право повернуться к человеку, требующему твоего эмоционального ресурса, и сказать «мне сейчас нечего тебе дать», потому что в твоей системе мира этой опции не существует, мама её удалила в 1992 году, когда ты сидела на полу её кухни и слушала, как она в очередной раз делится с тобой подробностями своего развода, который ты никак не могла понять и от которого тебе физически становилось плохо, но плохо нельзя было показать, потому что маме было ещё хуже.
То, что нужно увидеть, чтобы начать выходить
Парентификация работает так глубоко именно потому, что она была неназванной, и пока она не названа, разглядеть её невозможно, потому что для парентифицированного ребёнка отсутствие границ с матерью - это не аномалия, а пейзаж, в котором он жил с рождения, и заметить пейзаж изнутри - всё равно что заметить воздух, которым дышишь. Первый и самый болезненный шаг состоит в том, чтобы научиться видеть собственную мать не как фигуру, требующую сочувствия и понимания, а как взрослого человека, который имел свою историю, свои ограничения, свои травмы, свои родительские провалы, и который не имел права превращать своего ребёнка в свою эмоциональную опору, как бы ни было ей самой тяжело. Этот шаг почти всегда сопровождается виной такой плотности, что многие женщины его не делают, останавливаются, отворачиваются от этого знания и продолжают жить с прежним рисунком, потому что увидеть мать как несостоятельного родителя страшнее, чем продолжать обслуживать её всю жизнь.
Второй шаг - это медленное возвращение ребёнку, которым вы когда-то были, того, что у него отняли: права на собственные чувства, права на собственные потребности, права на детство, в котором никто не должен был получать от него утешения, и в котором единственной его задачей было быть, а не работать на родителя. Это работа не одной сессии и не одного года, это работа долгая, требующая внутреннего пространства, поддержки, иногда медикаментозной помощи, и в ней часто бывают периоды, когда становится хуже, прежде чем станет лучше, потому что годами замороженный гнев, который наконец получает разрешение существовать, выходит наружу с такой силой, что человек первое время боится сам себя и думает, что разваливается, тогда как на самом деле он впервые за тридцать лет начинает жить.
Третий шаг - это пересмотр текущих отношений, в которых вы воспроизводите ту же роль, и медленное, осторожное возвращение себе права отказывать, права не справляться, права не быть всем для всех, права закрыть телефон, не ответить на звонок, не выслушать жалобу, не починить чужое настроение, не подставить плечо, потому что это плечо у вас одно и оно устало нести то, что должны нести другие сами. Этот шаг переживается многими женщинами как маленькая революция, потому что в их системе ценностей отказать другому равно стать плохим человеком, и им нужно много времени, чтобы внутри сложилась новая аксиома: я имею право существовать не только в режиме обслуживания.
Что я хочу, чтобы вы услышали
Если вы узнали себя в этом тексте - если ваша мама с детства делилась с вами своими переживаниями, плакала вам в плечо, рассказывала про отца, использовала вас как личную поддержку, делала вас своей единственной опорой, - вы не сошли с ума, и ваша усталость, ваша спутанность, ваше ощущение бессмысленности собственной жизни не являются вашим недостатком, они являются последствием конкретной формы детского насилия, которое нашей культурой до сих пор не названо насилием, потому что в ней принято считать, что близость между матерью и дочерью - это всегда хорошо, а интимность - всегда близость, тогда как на самом деле бывает интимность, при которой ребёнка съедают изнутри, и эта интимность не имеет ничего общего с любовью, какой бы трогательной она ни выглядела со стороны.
Вы имеете право вырасти. Имеете право повернуться лицом к собственной жизни. Имеете право отдать матери её чувства обратно - не из жестокости, а из понимания, что они никогда вашими не были, и что нести их дальше - значит соглашаться с тем подменой, которая когда-то была сделана в вашем детстве и которая больше не должна определять вашу взрослую жизнь. Когда вы это сделаете - а вы это сделаете, если найдёте достаточно мужества и достаточно хорошего сопровождения, - вы впервые в жизни обнаружите, что у вас внутри есть пустое место, в котором никогда никого не было. И это пустое место не пугающее, как может показаться вначале, это место, в которое наконец-то можете войти вы сами. Не мама. Не муж. Не дети. Не подруга, у которой кризис. А вы, которой все эти годы там не было, потому что кто-то другой занимал ваше собственное внутреннее пространство, и вам было некуда вернуться, и поэтому вы возвращались в свою собственную жизнь как в чужую квартиру, в которой давно живут не свои вещи.
Сейчас вы можете эти вещи вынести. Медленно, с заботой, без насилия над собой. И впервые поселиться в том месте, которое всегда было вашим, но в которое вас никто никогда не приглашал.
Рекомендуем к работе вебинары: это процесс глубинного самопознания себя и качественного изменения жизни. Без волшебных таблеток.