Мы отправили экспедицию на разбитой «Ниве» с компасом, который показывал строго на выгребную яму. Список составил местный шаман, который надышался дымом от паленых перьев тетерева.
Не потому что секретные. Просто засмеёшься — и всё, объясняй потом соседу по автобусу, почему тебе стало плохо от слова «Бздыри».
Вологодская область — это место, где топонимика окончательно сошла с ума. Или, наоборот, единственное место, где она до сих пор честная. Я долго не мог понять, что именно здесь происходит с названиями. А потом понял: ничего не происходит. Они просто остались такими, какими были всегда. Это мы изменились.
Но есть нюанс. И к нему ещё вернёмся.
Откуда берутся такие названия — и почему именно здесь
Все привыкли думать, что деревни с неприличными названиями — это либо случайность, либо чья-то пьяная шутка в сельсовете.
На практике всё сложнее.
Большинство «смешных» топонимов Вологодчины — финно-угорского происхождения. Здесь жили вепсы, меря, чудь заволочская. У них были свои слова для болот, туманов, животных, направлений ветра. Русские переселенцы пришли позже — и просто записали названия на слух. Получилось то, что получилось.
«Чморино» — это не оскорбление. Это «утренний туман». «Юган» в «Срач-Югане» — хантыйское слово, означающее «река». А «Бздыри» — старославянское обозначение пустоши, буквально «место, где ничего не растёт».
И вот тут начинается странное.
Чем древнее поселение — тем выше шанс, что его название звучит по-русски как анекдот. Это не совпадение. Это след тысячелетней истории, которую никто не потрудился расшифровать. Зато все успели посмеяться.
Двенадцать мест, которые точно существуют
Начнём с конца. Потому что двенадцатое место — это особый случай.
Мухобойня, Тарногский район.
Памятник электромухобойке, воткнутой в пень. Это не арт-объект и не ирония — просто кто-то воткнул, и так и стоит. Местные говорят, что мухи здесь действительно агрессивные. Учёные не проверяли. Я бы тоже не поехал.
На въезде — табличка: «Гостей бьём. Мух — тоже». Это не угроза. Это туристический слоган.
Шмондово, Бабаевский округ.
Деревня бывших оперативников. Каждый второй житель — пенсионер из уголовного розыска. Говорят, привычка не уходит: обыскивают собственных кур. Фольклор здесь соответствующий: «У нас обыск — это просто зайти в сарай, даже если не заходил».
Это могло бы быть смешно. Но потом думаешь — а вдруг правда? — и становится немного не по себе.
Хряпаево, Верховажский район.
Название — от звука падающего хорька. Это я не придумал: местные сами объясняют именно так. Экономика держится на огурцах, которые здесь называют «хряпки». Девиз деревни звучит как инструкция к жизни: «Хряпнешь — улыбнёшься, не хряпнешь — уйдёшь пешком».
Кстати, огурцы там действительно хрустят. Проверено экспедицией на «Ниве».
Когда название становится брендом
Вот тут многие упускают главное.
Залупкино, Вожегодский район — деревня, которая поняла правила игры лучше всех остальных.
Жители не стали переименовываться. Они поставили шлагбаум, назвали деревню «Залупкино-Премиум» и берут 500 рублей за въезд. Просто чтобы смотреть на лица туристов в момент оплаты.
Окупаемость — 100%. Без маркетингового бюджета, без инвесторов, без гранта от Роскультуры.
Это, пожалуй, лучший кейс по монетизации топонимики в новейшей истории России. Спорный тезис? Возможно. Но придумайте другой пример, где забор из старых лыж генерирует стабильный доход.
А ещё где-то рядом — Пердуново, Грязовецкий район, где в три часа ночи с болота поднимается газ, от которого петухи поют голосами Софии Ротару. Учёные РАН, по имеющимся данным, подтвердили: «Да, бывает».
Я не знаю, что с этим делать. Вы?
Херово и вопрос, который никто не задаёт
Херово, Междуреченский район.
Профессор лингвистики Вологодского педагогического университета потратил, судя по всему, немало сил на то, чтобы доказать: название происходит от буквы «Х» в церковнославянском алфавите — «хер». Якобы здесь жили переписчики, которые путались именно в этой букве.
Версия звучит убедительно. Жители в ответ отправили профессора в Хряпаево пешком.
Здесь есть вопрос, который я никак не могу закрыть: а что, если профессор прав? Тогда получается, что десятки «неприличных» топонимов по всей России — это просто языковые артефакты, потерявшие контекст. И мы смеёмся над собственным невежеством, принимая его за чужую глупость.
Но, может, я слишком серьёзно к этому отношусь.
Топ-3: там, где всё окончательно выходит за рамки
Срач-Юган, Шекснинский район.
Реки нет. Есть ручей, по которому колхоз «Красный петух» сплавляет бумажные отходы. Экологи приезжают с претензиями. Местные встречают их соответственно. Главное развлечение — чемпионат по метанию брёвен в сторону Залупкино.
Это звучит как выдумка. Это не выдумка.
Какашево, Сокольский район.
Местный кондитер продаёт пряники в форме кубиков. С лотка. С криком «Свежачок, кому свежачок». В 2016 году деревня пыталась породниться с подмосковным Какашкино — обменялись делегациями в виде двух грустных псов. Дальше переговоры зашли в тупик.
И, наконец.
Бздыри, Великоустюгский район.
Абсолютный чемпион.
Табличку с названием деревни каждый год воруют студенты-медики. Администрация перестала бороться и повесила вместо неё фотографию нарисованного пердуна с подписью: «Угадайте, где вы?»
Это не капитуляция. Это дзен.
В Бздырях нет ничего. Кроме этого знака. И, возможно, этого достаточно.
ух — тоже».
Я начал с того, что эти места смешные.
Но чем дольше смотришь на карту Вологодской области, тем меньше хочется смеяться и тем больше — просто молчать. Потому что за каждым «неприличным» названием стоит либо исчезнувший язык, либо умершая профессия, либо человек, которого давно никто не помнит.
Мы смеёмся над Бздырями. А Бздыри молчат. И стоят уже несколько веков.
Вопрос, который я так и не решил для себя: это мы находим в этих названиях что-то смешное — или это названия находят в нас что-то грустное?