Вера стояла в прихожей и смотрела на три офисных стула, прислонённых к стене. Обивка на одном была содрана до поролона, второй скрипел при малейшем прикосновении, третий не имел одного колёсика. Рядом, свёрнутый в рулон, лежал детский ковёр с бурыми разводами.
— Андрей, это что?
— Нина завезла. Говорит, ей в офисе мебель обновили, а выбрасывать жалко. Ковёр тоже от неё, дети выросли.
— И ты принял?
— А что я должен был сказать? Она же сестра. Обидится.
Вера провела пальцем по спинке стула. Поролоновая крошка осыпалась на пол, как жёлтый снег. Она промолчала.
— Вер, ну не начинай. Поставим пока в кладовку.
— В кладовке мои холсты. Загрунтованные, между прочим. Я их три недели сушила.
— Ну тогда на балкон.
— На балконе мой мольберт.
Андрей развёл руками с таким видом, будто Вера сама виновата в том, что их квартира не резиновая. Он был из тех людей, которые предпочитают не замечать проблему, пока она не начнёт кусаться. А эта проблема пока только царапалась.
— Я позвоню Нине и скажу, чтобы забрала, — сказала Вера.
— Не надо. Я сам. Потом.
Это «потом» тянулось уже шесть лет. «Потом» поговорю с мамой насчёт штор. «Потом» скажу Нине, что нельзя сваливать хлам. «Потом» объясню родне, что квартира — наша, а не общая. «Потом»...
Вера ушла на кухню и включила чайник. На окне висели тяжёлые бордовые портьеры, которые Галина Петровна повесила в прошлом месяце, предварительно сняв лёгкие льняные, выбранные Верой. «Темно у вас, как в берлоге», — заявила она тогда. И привезла свои, пахнущие нафталином.
Телефон зазвонил. Вера взглянула на экран: Галина Петровна.
— Вера, здравствуй. Я заеду завтра после обеда. Привезу занавески в спальню. У меня комплект остался, цвет — мокрый асфальт. Очень благородно.
— Галина Петровна, у нас в спальне есть шторы.
— Те белые тряпочки? Это несерьёзно. Через них весь двор вас видит.
— Мы на девятом этаже.
— Значит, птицы видят. Не спорь, Вера, я лучше знаю. Мне семьдесят будет скоро, а не тебе.
Вера закрыла глаза. Медленно выдохнула.
— Хорошо, Галина Петровна. Поговорим завтра.
Она положила трубку и посмотрела на стену напротив. Там когда-то висел её «Закат над Плёсом» — масло, тёплые охры и розовый кадмий. Свекровь сняла его в первый же визит: «Зачем мазня на стене? Повесьте нормальные часы». Часы висели до сих пор. Круглые, пластиковые, с кошачьими глазами, бегающими влево-вправо при каждом тике.
Через неделю, после занятий в художественной школе, к Вере подошла молодая женщина в длинном сером пальто. Лицо было знакомым, но имя всплыло не сразу.
— Вера Сергеевна? Вы меня не помните? Жанна Ростова. Я у вас училась, когда мне было двенадцать.
— Жанна? Господи, та самая Жанна, которая рисовала ночные трамваи?
— Она самая. Только теперь я не рисую. Я показываю чужое. Веду галерею «Бореаль» на Фонтанке.
Они зашли в кофейню через дорогу. Жанна говорила быстро, чётко, с той уверенностью, которая бывает у людей, точно знающих, чего они хотят.
— Вера Сергеевна, я помню вашу серию «Исчезающие дворы». Помните? Вы показывали нам слайды. Деревянные дома, полуразрушенные наличники, тени от бельевых верёвок. Мне тогда четырнадцать было, и я две ночи не спала, так они меня зацепили.
— Это было давно, Жанна.
— Давно — не значит неважно. Мы готовим выставку «Города, которых нет». Работы об исчезающих пространствах: архитектура, память, утрата. Я хочу, чтобы вы участвовали.
Вера обхватила чашку обеими ладонями. Внутри что-то зашевелилось — тёплое, забытое, как первый мазок по чистому холсту.
— Я давно не писала всерьёз. Только для школы, для детей.
— Значит, пора начать для себя. У вас есть два месяца. Четыре-пять работ. Формат свободный.
Вера вернулась домой с горящими глазами. Андрей сидел на кухне, листая ленту в телефоне.
— Андрей, мне предложили выставку. Настоящую, в Петербурге. Галерея «Бореаль».
— Выставку? — он поднял голову. — Вер, это серьёзно?
— Более чем.
— А кто будет ужин готовить, пока ты рисуешь? — он усмехнулся, и Вера не сразу поняла, шутит он или нет.
— Это важно для меня, Андрей.
— Я понимаю. Просто ты же домашняя, Вер. Ты здесь, рядом, это наш мир. А Питер — это чужой город, чужие люди...
— Домашняя — это как? Как кошка? Как тапочки?
— Ну зачем ты так. Я имел в виду, что тебе и тут хорошо.
Вера хотела ответить, но в этот момент зазвонил телефон Андрея. Он взял трубку. «Да, мам. Да. Нет, приедем. Конечно. Передам».
— Мама спрашивает, сможешь ли ты в субботу приехать. Нина будет, и Катерина из Питера приезжает. Хотят обсудить мамин юбилей.
— А меня спросили, хочу ли я?
— Вер, это семья.
Суббота наступила быстро. В квартире Галины Петровны пахло вареньем и старой мебелью. За столом уже сидели Нина с телефоном и Катерина, приехавшая из Петербурга двумя часами ранее. Катерина была из тех женщин, которые говорят с такой интонацией, словно делают одолжение, произнося каждое слово.
— Вера, привет! Андрей рассказал, ты в художницы собралась? — Катерина подняла бровь.
— Я художница уже двадцать лет, Катерина.
— Ну, преподавать детям и выставляться — это, согласись, разные вещи. Это как петь в караоке и выйти на сцену Мариинского.
Нина хмыкнула, не отрываясь от телефона.
— Классический кризис среднего возраста. Моя подруга в сорок бросила всё и поехала в Индию «искать себя». Через три месяца вернулась с расстройством желудка и без сбережений.
Галина Петровна поставила на стол блюдо с бутербродами.
— Мне вот интересно, кто эта Жанна, которая Вере голову морочит. Была ученица — стала указчица. Плохое влияние.
— Она не указывает. Она приглашает, — тихо сказала Вера.
— Одно и то же, — отрезала Галина Петровна. — Андрей, скажи жене, чтобы глупостями не занималась.
Андрей молчал. Он сидел рядом с Верой и молчал так, как молчал всегда: плотно сжав губы, глядя в тарелку. Молчание его было не золотом, а свинцом — тяжёлым и бесполезным.
*
Разговор перешёл к юбилею. Галина Петровна достала из ящика листок, исписанный мелким почерком.
— Значит, так. Семьдесят лет — это дата. Ресторан «Берёзка», банкетный зал на сорок человек. Нина отвечает за цветы и музыку. Катерина — за приглашения и оформление. Андрей — за транспорт, встретить-развезти гостей.
— А я? — спросила Вера.
— Ты? Десерты. Три торта, два чизкейка и корзинка эклеров. Я видела, ты когда-то «Наполеон» пекла. Значит, справишься.
— Галина Петровна, я не кондитер. И у меня через три недели сдача работ для выставки.
— Какая выставка, Вера? Моему юбилею сто лет, а твоей выставке — две недели от роду. Приоритеты надо расставлять.
Нина подняла голову от телефона.
— Мам, я вписала Веру в смету. Три торта на заказ — двадцать семь тысяч. А если она сама — бесплатно.
— Вот именно, — кивнула Галина Петровна.
Вера посмотрела на Андрея. Он мял хлебный мякиш пальцами.
— Андрей, ты что-нибудь скажешь?
— Вер, ну может, совместить как-то? Торты и картины...
— Совместить. Торты и картины. Ты сам слышишь, что говоришь?
— Не надо ссориться за столом! — Галина Петровна хлопнула ладонью по скатерти. — Решено. Вера делает десерты. Точка.
Вера встала. Медленно, без резких движений. Взяла со стола листок с именами и обязанностями. Нашла своё имя: «Вера — десерты, три торта, два чизкейка, эклеры (30-40 штук)». Аккуратно оторвала полоску со своим именем. Положила обрывки на стол.
— Я не буду печь торты. Я не буду печь эклеры. И на юбилее меня не будет.
Тишина наступила.
— Это что за выходка? — Галина Петровна побледнела.
— Это не выходка. Это решение.
— Андрей!
— Вер... Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я купила два билета до Питера. Вылет — в день юбилея. Один билет — мой. Второй может быть твоим. Или ничьим. Решай.
Катерина засмеялась:
— Это шантаж, Вера. Классический шантаж.
— Нет, Катерина. Шантаж — это когда угрожают. А я предлагаю.
— Ты предлагаешь мужу бросить мать в день её семидесятилетия? — Нина встала из-за стола. — Это за гранью.
— За гранью — это шесть лет терпеть чужой хлам и чужие решения в собственном доме. За гранью — это когда взрослый мужчина не может произнести слово «нет» при своей маме. За гранью — это когда меня не спрашивают, а вписывают в строчку сметы, как статью расходов.
Вера накинула куртку. Андрей не двинулся с места.
— Билет на тумбочке в спальне, — сказала Вера от двери. — Вылет семнадцатого, в шесть тридцать утра. Если не придёшь — я пойму.
Дверь закрылась мягко, без стука.
*
Два дня Андрей ходил по квартире, как человек, потерявший очки: натыкался на предметы, застывал посреди комнаты, начинал фразу и не заканчивал. Вера с ним не разговаривала, но и не устраивала молчаливой войны. Она просто работала — ставила холсты, смешивала краски, делала карандашные наброски для выставки.
На третий день Андрей вошёл в комнату, где она рисовала.
— Вер.
— Да.
— Я позвонил маме. Сказал, что нас не будет на юбилее.
Вера отложила кисть. Посмотрела на него.
— Что она ответила?
— Она сказала, что я предатель и что ты меня настроила. А потом повесила трубку.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, что за шесть лет я ни разу не спросил тебя, хорошо ли тебе. Ни разу. Мне стыдно, Вер.
— Стыд — это начало. Но мне нужны не слова, Андрей. Мне нужны поступки.
Он кивнул. И вышел. А через час на тумбочке в спальне лежали два распечатанных билета до Питера. Рядом — записка его почерком: «Я с тобой. Прости, что так долго».
Нина позвонила вечером. Вера взяла трубку.
— Вера, ты понимаешь, что творишь? Мама третий день не ест. Андрей отключил телефон. Катерина говорит, ты его зомбировала.
— Нина, скажи мне одну вещь. Когда ты привозила стулья и ковёр — ты спрашивала, нужны ли они нам?
— Причём тут стулья?
— Притом. Ты ни разу не спросила. Ты решала за нас. Твоя мама решала за нас. Твоя двоюродная сестра смеялась над нами. И вы все считали, что так будет всегда.
— Мы заботились о вас!
— Не ври. Нет, Нина. Вы заботились о себе. О своём удобстве. О своём праве распоряжаться чужой жизнью.
Нина замолчала. Потом произнесла, уже тише:
— Мама плачет.
— Мне жаль. Но я не буду чувствовать себя виноватой за то, что впервые в жизни выбрала себя. Передай Галине Петровне: мы вернёмся через десять дней. Если она захочет — поговорим. Но по другим правилам.
На Неве было холодно и прозрачно. Деревянный домик стоял у самой воды, и по утрам лёд потрескивал так, словно озеро переворачивалось во сне. Вера писала по шесть часов в день: берега, камни, свет на воде, силуэты рыбацких лодок — всё, что галерея ждала от неё.
Андрей молчал — но это было другое молчание. Не трусливое, не уклончивое, а внимательное. Он приносил ей чай, не заглядывая через плечо. Уходил на берег, давая ей пространство. Однажды вечером сказал:
— Я сегодня смотрел, как ты рисуешь. Знаешь, что я понял?
— Что?
— Что я женился на художнице, а потом шесть лет делал из неё домохозяйку. Не специально. Просто не замечал.
— Ты замечал, Андрей. Ты просто выбирал не видеть. Это разные вещи.
— Да. Ты права.
Он помолчал.
— Когда вернёмся — я сниму мамины шторы. И часы с кошачьими глазами. И вынесу стулья Нины на помойку.
— Не на помойку. Просто верни Нине. Пусть они стоят у неё. Вот будет потеха.
*
Они вернулись через десять дней. Квартира встретила их бордовыми портьерами и тиканьем кошачьих глаз. Андрей, не говоря ни слова, снял шторы, свернул их и убрал в пакет. Снял часы. Вера достала из кладовки свой «Закат над Плёсом» и повесила на прежнее место. Потом поставила мольберт у окна и открыла створку — в комнату вошёл мартовский воздух.
Галина Петровна приехала на следующий день. Без звонка, как обычно. Увидела голую стену на месте штор, мольберт, картину.
— Это что? Где мои занавески?
— В пакете, у двери. Заберёте? — Андрей стоял в коридоре, и голос его был ровным.
— Андрей, ты с ума сошёл?
— Нет, мама. Я в ума вошёл.
— Это она тебя научила! — Галина Петровна указала на Веру.
— Нет. Это я сам понял. Мы купили эту квартиру вместе с Верой. На наши деньги. И только мы решаем, какие здесь шторы, какие картины и какая мебель.
— Я дала вам сто тысяч на первый взнос!
— Сто тысяч из четырёх миллионов, мама. И за эти сто тысяч ты считаешь себя хозяйкой. Я верну тебе эти деньги. Завтра.
Галина Петровна открыла рот и закрыла.
— Нина была права. Вера тебя переделала.
— Никто никого не переделывал. Просто я наконец увидел, как выглядит со стороны мужчина, который позволяет унижать свою жену на глазах у всей семьи.
Галина Петровна ушла, забрав пакет со шторами. У лифта она обернулась:
Через три недели открылась выставка в «Бореале». Жанна повесила работы Веры в центральном зале — пять полотен. «Ледяной рассвет», «Тень лодки», «Берег, которого нет», «Дом у воды», «Своя». Последняя картина — автопортрет: женщина стоит у мольберта спиной к зрителю, а за её спиной — пустая стена с одним-единственным гвоздём.
Вера получила двадцать три отзыва от посетителей в первые два дня. Две работы были куплены. Жанна позвонила и сказала:
— Вера Сергеевна, о вас написали в «Культурном навигаторе». Просят интервью.
— Жанна, я боюсь.
— Бояться — нормально. Бояться и делать — это храбрость. А вы — храбрая. Я знала это, когда мне было двенадцать.
Катерина, та самая Катерина из Петербурга, прислала сообщение: «Видела выставку. Не ожидала. Сильные работы. Может, я была неправа». Вера прочитала. Не ответила. Не из мести — просто потому, что слова «может, я была неправа» — это ещё не извинение.
Нина попыталась снова привезти коробки — на этот раз старые детские учебники «для будущих детей Андрея». Андрей встретил её у подъезда.
— Нина, разворачивай машину.
— Но это же хорошие учебники! Математика, русский...
— Нина. Разворачивай. Машину. Вези всё к себе домой.
Нина уехала. Больше она ничего не привозила.
А потом случилось то, чего Вера не ждала. Через месяц после возвращения из Питера она сидела в кабинете, держа в руках бумажный бланк с результатами анализов. Семь недель.
— Андрей, — позвала она вечером.
— Да?
— Я беременна.
Андрей уронил ложку в суп. Брызги полетели на стол. Он смотрел на неё несколько секунд, потом спросил:
— Ты серьёзно?
— Семь недель. Я три раза перечитала. Потом позвонила и переспросила.
— Вер... Мы же думали, что уже...
— Я тоже думала. А оказалось, что жизнь начинается заново, когда перестаёшь жить чужой.
Он подошёл к ней и обнял — молча, крепко.
Через два дня Вере позвонила Катерина. Голос был странным — сдавленным, почти виноватым.
— Вера, я должна тебе кое-что сказать. Я не знаю, знаешь ли ты. Галина Петровна… она рассказывала всем — родственникам, соседям, подругам, — что квартиру купила она. Целиком. Говорила, что вы с Андреем ни копейки не вложили. Что вы живёте из милости.
Вера села. Пауза длилась ровно три удара сердца.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что на юбилее — да, юбилей всё-таки состоялся, без тортов, с магазинным «Наполеоном» — она снова это повторила. При всех гостях. А мой муж возьми и спроси: «Галина Петровна, а договор на чьё имя?» Она замолчала. А тётя Рита, ты её не знаешь, — та сказала: «Галя, хватит врать. Я знаю, как они кредит оформляли. На двоих. На Андрея и Веру». Представляешь, какой был скандал?
— Представляю.
— Мама… то есть Галина Петровна… ушла с юбилея до торта. Собственного юбилея. Нина побежала за ней. Половина гостей разъехалась. Тётя Рита сказала: «Я тридцать лет знаю Галину. Она всегда умела присваивать чужое — от рецептов до квартир».
Вера молчала.
— Вера? Ты здесь?
— Здесь. Катерина, спасибо, что рассказала.
— Я была к тебе несправедлива. Прости. Я слушала чужую версию и не потрудилась подумать.
Вера положила трубку. Посмотрела на мольберт у окна, на «Закат над Плёсом» на стене, на свой живот, ещё плоский, но уже хранящий тайну. Потом взяла кисть и написала в углу незаконченного холста одно слово: «Своя».
КОНЕЦ.
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарна!
📖 Рекомендую к чтению: 💖 — Знаю, не ждала, но я приехала с детьми, лучше скажи, где комната и когда ужин, — поинтересовалась сводная сестра, её ждал сюрприз
📖 Рекомендую к чтению: 💖— Разрушила семью, оставила мужика без квартиры. Счастлива теперь? — кричал муж.